- При том, что я слышала эту фразу тридцать лет. «Никто никого не бьёт, квартира есть, ...
- При том, что я слышала эту фразу тридцать лет. «Никто никого не бьёт, квартира есть, чего тебе ещё надо». А мне было надо, Костя. И я так и не получила. Он молчал. Зина стояла у плиты, прижав ладони к столешнице. Поверхность была прохладной и чуть шершавой. Она цеплялась за это ощущение, чтобы не потерять равновесие. - Твой отец был хороший человек, - продолжила Галина Петровна. - Не пил, не гулял, зарплату нёс. Но жить с ним было как жить одной. Только хуже. Потому что одна я хотя бы не ждала. Костя смотрел на стол. На чашку матери, на свои руки, на пятно от кофе на клеёнке, которое Зина не могла оттереть уже полгода. - Я не как отец, - сказал он. - Как, - сказала Галина Петровна. - Именно как. То, что произошло дальше, Зина потом вспоминала много раз. Прокручивала в голове, как плёнку, останавливаясь на отдельных кадрах. Костя не кричал. Не хлопнул дверью. Не обвинил Зину в том, что она настроила мать против него. Он сидел и молчал. И это молчание было другим, не тем привычным, которое означало «мне неинтересно». А каким-то новым. Растерянным. - Когда ты последний раз разговаривал с Глебом? - спросила Галина Петровна. - Вчера. - О чём? - Ну... сказал, чтобы выключил планшет и шёл спать. Она кивнула. - А когда ты последний раз с ним разговаривал? Он понял разницу. Зина видела, как он понял, потому что его руки сжались в кулаки на столе. Не от злости. От чего-то другого. - Я не знаю, - сказал он. - Зина знает, - ответила Галина Петровна. - Она каждый день знает. Какой у него разряд по плаванию, какую книгу он читает, с кем подрался на перемене и почему. Она знает. Ты нет. Кран продолжал капать. Зина наконец подошла и завернула его плотнее. Капать перестало. Разговор длился три часа. Зина не считала, просто когда посмотрела на часы, было почти одиннадцать вечера. Глеб давно уснул в своей комнате, обняв плюшевого медведя, которого Галина Петровна подарила ему на шестилетие. Много чего было сказано за эти три часа. Костя спрашивал, почему она не говорила раньше. Зина отвечала: говорила. Он не слышал. - Я говорила, что мне одиноко. Ты сказал: «У тебя же подруги есть». - Ну... - Я говорила, что хочу, чтобы мы куда-то ходили вместе. Ты сказал: «Куда? Денег нет». - У нас правда было туго. - У нас было туго три года назад. Потом стало нормально. Но ты уже привык. И мне не осталось места в этом «привык». Галина Петровна слушала. Не вмешивалась, если не просили. Но когда Костя начинал сворачивать в привычное «ну а что я должен был делать», она говорила одну фразу: - Ты мог спросить. И он замолкал. Был момент, когда Зина чуть не передумала. Не потому что Костя сказал что-то правильное. А потому что он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то незнакомое. Растерянность. Или страх. Он смотрел так, будто видел её впервые. - Ты правда хочешь развестись? - спросил он. - Да. - Из-за того, что я не вожу Глеба на плавание? Зина закрыла глаза. Открыла. На потолке было пятно от протечки, которую тоже обещали починить. - Нет, Костя. Не из-за плавания. - А из-за чего? - Из-за того, что ты не знаешь, из-за чего. Галина Петровна встала. Отнесла свою чашку к раковине. Вымыла, вытерла полотенцем, поставила в сушилку. Каждое движение точное, привычное. Зина вдруг подумала: свекровь мыла посуду в чужих кухнях всю жизнь. У себя, у сына, теперь здесь. Всегда сама. - Я поеду, - сказала Галина Петровна. - Мам, подожди. - Нет, Костя. Вам нужно поговорить без меня. Она надела пальто в коридоре. Зина подошла помочь с пуговицами, и Галина Петровна вдруг сжала её руку. Крепко, сухими тёплыми пальцами. - Ты правильно делаешь, - сказала она. Тихо, чтобы Костя из кухни не услышал. И ушла. После её ухода Костя сидел на кухне ещё минут двадцать. Зина не торопила. Убрала чашки, протёрла стол. Привычные движения, в которых можно спрятаться. - Ты давно это решила? - спросил он наконец. - Да. - Сколько? - Полгода думала. Может, дольше. Он потёр переносицу. Очки он носил только для компьютера, но жест остался.