- И всё это время ты жила со мной и молчала?
- И всё это время ты жила со мной и молчала? - Я не молчала, Костя. Ты не слышал. Она села напротив. Между ними был стол, тот же стол, за которым они ужинали одиннадцать лет. Клеёнка с пятном от кофе. Солонка в форме гриба, которую купили в первый год на рынке. Всё то же. Всё чужое. - А мама, - он запнулся, подбирая слова, - она что, тоже считает, что надо разводиться? - Она считает, что надо слышать. - Что это значит? - Спроси у неё. Он встал. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Кухня была маленькая, шесть с половиной квадратов, особо не походишь. - А Глеб? - Глеб останется со мной. Но ты можешь видеть его когда захочешь. Если захочешь. - Конечно, захочу! Он мой сын! Вот теперь он повысил голос. Зина не вздрогнула. Ждала этого. - Тогда начни с того, чтобы узнать, какой у него разряд по плаванию. Развод оформили через два месяца. Через суд, потому что ребёнок несовершеннолетний. Костя не оспаривал ничего. Алименты назначили по закону: четверть от дохода на одного ребёнка. Квартиру Зина оставила ему. Ипотеку они закрыли вместе, но квартира была записана на Костю, и Зина не стала бороться. Ей предложили комнату в общежитии при поликлинике, временно, пока не найдёт съёмное. Галина Петровна помогла иначе. Позвонила через неделю после того вечера и сказала: - У меня двухкомнатная. Одна комната пустая. Живи с Глебом, пока не встанешь. Зина хотела отказаться. Жить со свекровью после развода с её сыном казалось абсурдом. Но Галина Петровна добавила: - Это не ради тебя. И не ради Кости. Это ради Глеба. И Зина согласилась. Первый месяц был странным. Зина приходила с работы, Галина Петровна уже забрала Глеба из школы, помогла с уроками, разогрела суп. Не потому что Зина просила. Просто делала. Они почти не разговаривали о Косте. Как будто заключили негласный договор: он существует, но здесь его не обсуждают. Зина видела, что свекрови тяжело. Иногда по вечерам Галина Петровна сидела в своей комнате с выключенным светом. Зина заглядывала, видела силуэт у окна и тихо закрывала дверь. Однажды Глеб спросил: - Мам, а почему бабушка грустная? - Она скучает. - По дедушке? - По многому. Глеб кивнул, ушёл к себе и вернулся с рисунком. На рисунке была бабушка в бордовой кофте, а рядом кот. Кота у Галины Петровны не было. - Это чтобы ей не было скучно, - объяснил Глеб. Зина отнесла рисунок свекрови. Та посмотрела, провела пальцем по нарисованному коту и сказала: - Может, правда завести. Костя забирал Глеба по выходным. Первые два раза опоздал. На третий приехал вовремя, и Зина заметила, что он побрился. Мелочь. Но раньше по выходным он не брился. Глеб возвращался с прогулок молча. Зина не допрашивала. Ждала. На четвёртый раз он сам сказал: - Пап спросил, какой у меня разряд. - И что ты ответил? - Третий юношеский. Он сказал «молодец». А потом мы ели шаурму. Зина отвернулась к раковине, чтобы он не видел её лицо. Открыла воду. Закрыла. Кран не капал. Костя, оказывается, починил его в один из своих визитов, когда забирал Глеба. Через три месяца после развода Галина Петровна заболела. Не сильно, бронхит, но для её возраста и с её давлением это было серьёзно. Зина сама ставила ей уколы, сама мерила температуру по четыре раза в день. В поликлинике отпросилась на три дня. Костя приехал в первый же вечер. Сел у кровати матери, и Зина услышала из-за двери: - Мам, ты чего, ну. - Костя, не мычи. Скажи нормально. - Я волнуюсь. - Вот. Уже лучше. Зина стояла в коридоре, прислонившись к стене. Обои были старые, в мелкий цветочек, и под лопаткой чувствовался бугор, где отклеился шов. Она слушала, как сын и мать разговаривают за закрытой дверью, и думала о том, что Костя впервые за долгое время произнёс слово «волнуюсь». Раньше он сказал бы «как дела» и уехал. Когда он вышел, Зина стояла на кухне. Делала вид, что режет хлеб. - Спасибо, что следишь за ней, - сказал он. - Она за мной тоже следит. Мы квиты. Он помолчал. Потом: - Зин, я идиот. - Не самое точное слово, но направление верное.