Ложка звякнула снова. Потом тишина. Зина ждала крика, упрёков, слёз. Ждала «как ты може...
Ложка звякнула снова. Потом тишина. Зина ждала крика, упрёков, слёз. Ждала «как ты можешь» и «подумай о ребёнке». Но Галина Петровна сказала только одно: - Когда? Они с Костей прожили одиннадцать лет. Не самых плохих, если считать по фотографиям. На фотографиях всё выглядело правильно: отпуск в Анапе, Новый год у ёлки, Глеб на первом звонке в школу. Зина улыбалась на каждом снимке. Костя тоже. Только если приглядеться, между ними на каждой фотографии было расстояние. Не в сантиметрах. В чём-то другом. Первые годы она этого не замечала. Или замечала, но списывала на усталость, на быт, на ипотеку, которая давила со всех сторон, как тесная обувь. Костя работал менеджером в строительной фирме, приходил поздно, ел молча, смотрел телефон. Она работала в поликлинике медсестрой, приходила ещё позже, ела ещё тише. Глеб родился на третий год. И стало не до расстояний. Пелёнки, смеси, ночные подъёмы каждые два часа. Костя спал в другой комнате, потому что «ему рано вставать». Зина не спорила. Ей тоже было рано вставать, но она не спорила. А потом Глеб подрос, ипотеку закрыли, и между ними осталось только это расстояние. Голое. Без оправданий. Галина Петровна приехала в субботу. Зина открыла дверь и не сразу узнала её. Свекровь похудела за последние месяцы, скулы стали резче, и бордовая кофта висела на плечах свободнее, чем раньше. Ей шестьдесят один, но выглядела она старше. Или просто уставшей. - Чай будешь? - спросила Зина. - Буду. Они сели на кухне. Зина поставила чайник, достала две чашки. Белую с отколотым краем для себя, синюю для Галины Петровны. Костина чашка, зелёная с надписью «Лучший папа», стояла в шкафу. Зина не стала её доставать. - Где Костя? - спросила свекровь. - На работе. Он не знает, что я вам позвонила. Галина Петровна кивнула. Обхватила чашку ладонями, хотя чай был ещё слишком горячий. Зина видела, как покраснели кончики её пальцев. - Расскажи, - сказала свекровь. И Зина рассказала. Начала она не с главного. Начала с мелочей, потому что из мелочей всё и состояло. С того, как Костя перестал спрашивать, как прошёл её день. Не сразу, постепенно. Сначала спрашивал и слушал. Потом спрашивал и не слушал. Потом перестал спрашивать. - Я думала, это нормально, - сказала Зина. - Все же так живут. Галина Петровна молчала. Пила чай мелкими глотками. Зина рассказала про деньги. Костя зарабатывал неплохо, но она никогда точно не знала сколько. Каждый месяц он переводил ей фиксированную сумму на хозяйство и на Глеба. Остальное оставалось у него. Куда уходило, Зина не спрашивала. Один раз спросила, и он посмотрел на неё так, будто она залезла к нему в карман. - Это мои деньги, Зин. Я их зарабатываю. - А я не зарабатываю? - Ты зарабатываешь свои. Она замолчала тогда. И больше не спрашивала. Её зарплата медсестры уходила на продукты, на Глебовы кружки, на зимнюю куртку себе раз в три года. Его деньги уходили неизвестно куда. - Он не пьёт? - спросила Галина Петровна. - Нет. - Не играет? - Нет. Не знаю. Может быть. Я не знаю, Галина Петровна. В том-то и дело, что я ничего не знаю. Свекровь поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно, точно в центр блюдца. - Дальше. Дальше было про Глеба. Мальчику девять, он ходил в третий класс и на плавание по вторникам и четвергам. Костя ни разу не отвёз его на тренировку. Ни разу не пришёл на соревнования. Ни разу не спросил, какой у него разряд. - Он говорит, что устаёт на работе, - сказала Зина. - Все устают на работе, - ответила Галина Петровна. Тихо. Как будто себе. Зина посмотрела на неё. Свекровь сидела прямо, спина не касалась спинки стула. Подбородок чуть приподнят. Но руки на столе лежали неподвижно, и Зина заметила, что левая чуть подрагивает. - Глеб перестал спрашивать про папу, - продолжила Зина. - Раньше каждый вечер: «А папа придёт?», «А папа увидит мой рисунок?». А теперь нет. Просто перестал. На кухне было тихо. Из коридора доносился гул холодильника, мерный и равнодушный. За окном проехала машина, хлопнула дверь подъезда.