— Мама, ну сколько можно телиться! — Ирина забарабанила пальцами по столу. — У меня обе...
— Мама, ну сколько можно телиться! — Ирина забарабанила пальцами по столу. — У меня обед заканчивается, мне на работу через двадцать минут! — А я, деточка, никуда не тороплюсь. У меня целый день впереди, и ещё сорок лет позади, чтобы знать: спешка до добра не доводит. Она читала. Строчка за строчкой. И чем дальше читала, тем медленнее двигались её глаза по бумаге. — Это что за слова тут? Генеральная доверенность. С правом продажи, дарения и передачи третьим лицам недвижимого имущества... В комнате стало тихо. Только на кухне капал плохо закрытый кран — кап, кап, кап. — Мама, ты не так поняла, это стандартная формулировка... — Стандартная формулировка права продать мою квартиру? Валентина Сергеевна сняла очки. Положила их на стол — аккуратно, без стука, но от этого спокойного жеста Ирине стало не по себе. — Ты мне про пенсию рассказывала, Ирочка. Про карту. А тут — квартира. Моя квартира, которую мы с Фёдором Ивановичем тридцать два года выплачивали. — Мам, ну я же для вашего блага! Вы одна тут, случись что — как мы будем оформлять документы без доверенности? — Случись что? — Валентина Сергеевна усмехнулась, но в глазах у неё уже не было той мягкости, с которой она встречала невестку последние пятнадцать лет. — А чего вы ждёте, что со мной случится? Андрей наконец оторвался от телефона. — Мам, хватит драму устраивать. Подпиши уже, у нас правда времени нет. — Значит, ждёте, — тихо повторила Валентина Сергеевна, будто не слыша сына, и посмотрела прямо на Ирину. — Ты сама эту бумагу составляла или тот знакомый юрист, у которого, случайно, офис не рядом с агентством недвижимости на Ленина? Ирина побледнела. — Откуда вы... — Оттуда, что соседка моя, Клавдия Николавна, там окна меняла на прошлой неделе. И видела тебя из окна — как ты из этого агентства выходила с папкой точь-в-точь как эта. Валентина Сергеевна взяла ручку. Покрутила её в пальцах. — Ну что, Ирочка. Рассказывай, пока я добрая. Или мне самой в агентство сходить, спросить, что за квартиру там уже присматривают? Ирина села. Медленно, будто ноги отказали. — Мама, вы всё не так поняли... — Валентина Сергеевна, — поправила свекровь. — Пятнадцать лет прошу, а ты всё мама да мама, когда удобно, и Валентина Сергеевна, когда я тебе перечу. Андрей отложил телефон. Впервые за весь разговор. — Ир, ты правда ходила в агентство? — Ходила, — она вскинула подбородок, будто решила, что прятаться дальше бессмысленно. — И знаешь зачем? Затем что нам с тобой жить негде! Снимаем однушку третий год, у Никитки своей комнаты нет, он в зале на раскладушке спит! А тут пустует трёшка, где одна бабушка живёт! — Пустует? — Валентина Сергеевна поднялась с табуретки, опёрлась о край стола. — Я тут живу, Ирина. Живу. Сорок лет прожила, тут Андрюшу растила, тут Фёдор Иванович умирал у меня на руках. Пустует. — Мы не собирались вас выселять! — вступил Андрей. — Просто хотели, чтобы вы к нам переехали, а квартиру сдавали или продали, деньги бы... — Или продали, — эхом повторила Валентина Сергеевна. — Значит, уже решили. Без меня решили. Она подошла к серванту — старому, ещё советскому, с потрескавшимся лаком на дверцах. Открыла нижний ящик, достала оттуда потёртую папку. — Вот, полюбуйтесь. Это документы на квартиру. Собственница — я. Единолично. И знаете, что я вам скажу? Она положила папку рядом с генеральной доверенностью, которую так и не подписала. — Пока я жива и в своём уме — а я, слава богу, пока ещё в своём уме, — никто эту квартиру не тронет. Ни ты, Ирочка, со своими агентствами. Ни ты, Андрюша, раз молчал и знал. — Мама, я не знал, честно... — Врёшь, — она не повысила голос, но слово прозвучало как удар. — Врёшь ты мне, сын. И это хуже всего. Ирина медленно опустила сумку обратно на стул. — Что значит — сама решите? Валентина Сергеевна не спешила отвечать. Подошла к серванту второй раз, но теперь достала не документы, а старую жестяную коробку из-под печенья, перетянутую резинкой. Резинка от старости лопнула прямо у неё в руках.