В машине снова играло радио. Та же станция, другая песня. Марина смотрела в окно и дума...
В машине снова играло радио. Та же станция, другая песня. Марина смотрела в окно и думала не о Косте. Думала о Полине. Как ей сказать. Какими словами. «Папа будет жить отдельно» или «мы с папой решили»? Нет. Она не будет говорить «мы решили». Это решила она, и врать дочери она не станет. И о Диане думала тоже. Не со злостью. С чем-то похожим на жалость, хотя Марина не любила это слово. Девочка с облупившимся лаком и мейн-куном. Она поверила мужчине, который врал ей с первого дня. Через полгода найдёт другого. А может, и нет. Машина остановилась у подъезда. Костя заглушил двигатель. - Я не хочу так, сказал он. - Я тоже не хотела. Двенадцать лет не хотела. - Мы можем поговорить. - Мы поговорили. Сегодня за ужином. На троих. Она открыла дверцу. Ночной воздух пах землёй и первыми почками. Где-то далеко гудел поезд. - Спокойной ночи, Костя. Он не ответил. Марина поднялась на четвёртый этаж. Лифт не работал со вторника, и она шла пешком, считая ступеньки. Семьдесят две. Как всегда. Открыла дверь. В квартире было темно и тихо. Пахло борщом, который она вчера варила, и стиральным порошком из ванной. Привычный запах. Запах двенадцати лет. Она разулась, прошла на кухню и включила свет. На столе стояла солонка, которой она утром придавила чек. Чек она забрала, а солонка осталась. Белая, керамическая, с маленьким сколом на краю. Они купили её на рынке в Анапе, на том самом отпуске, где Костя обгорел. Марина взяла солонку, повертела в руках. Поставила обратно. Потом открыла шкаф, достала стакан и налила воды из-под крана. Выпила до дна. Вода была холодная и невкусная, с привкусом хлорки. Телефон на столе загорелся. Сообщение от незнакомого номера: «Это Диана. Марина, простите меня. Я правда не знала». Марина прочитала. Не ответила. Положила телефон экраном вниз. За окном ворона всё ещё сидела на дереве. Или другая. В темноте не разобрать. Она пошла в спальню, сняла чёрное платье, повесила на плечики. Надела футболку и легла. Кровать была широкая, и без Кости в ней было пусто и одновременно просторно. Как будто комната стала больше. Звонок домофона раздался в полночь. Она не встала. Потом загудел телефон: Костя. - Открой. - Ключи у тебя. - Я думал, ты заблокировала. Она не заблокировала. Он вошёл, разулся в коридоре, прошёл в комнату и лёг с краю. Не раздеваясь, в той же голубой рубашке. Они лежали в темноте, и каждый слышал, как дышит другой. - Марин. - Что? - Я не знаю, что сказать. - Тогда не говори. Тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей выла собака. Марина закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра. Не знала, подпишет ли он заявление, как отреагирует Полина, что скажет мама. Не знала, будет ли она плакать утром, когда начнёт собирать его вещи, или будет так же спокойна, как сейчас. Одно она знала точно: солонку из Анапы она выбросит. Наутро она проснулась первой. Шесть тринадцать. Костя спал на самом краю кровати, свесив руку. Голубая рубашка смялась. Марина встала, прошла на кухню и поставила чайник. Привычка. Руки делают, голова ещё спит. Солонка стояла на столе. Белая, с маленьким сколом. Она взяла её, подошла к мусорному ведру. Постояла. Потом открыла крышку и опустила солонку на дно. Та стукнула о пластик. Чайник закипел. Марина налила воду в кружку. В свою. Его кружку она не достала. За окном начинался апрель. Во дворе мальчишка снова гонял мяч, хотя было рано и мяч стучал о гараж глухо, как сердце за стеной. Она села за стол, обхватила кружку обеими руками и сделала первый глоток. Крышка ведра была закрыта. Впереди был целый день. Автор: Копилка премудростей