Он держал кружку обеими руками, хотя чай давно остыл. Галина видела его затылок: коротк...
Он держал кружку обеими руками, хотя чай давно остыл. Галина видела его затылок: короткие тёмные волосы, родинка за левым ухом. Двенадцать лет она смотрела на этот затылок. - Я к маме. На пару дней. - На пару дней, - повторил он. - Да. - Ладно. Она ждала, что он встанет. Или хотя бы повернётся. Но Костя отпил из кружки, поморщился от холодного чая и потянулся к чайнику. Галина вышла. На лестнице пахло сыростью и чем-то сладким, то ли от соседского освежителя, то ли от цветов, которые кто-то оставил на подоконнике между этажами. Она спустилась пешком. Лифт работал, но ей нужны были эти шесть пролётов. Каждая ступенька как вдох. На улице моросило. Апрель в этом году не торопился быть весной. Галина застегнула пальто до подбородка и пошла к остановке, волоча сумку по мокрому асфальту. Колёсико заедало, она дёрнула ручку, и сумка чуть не упала. Автобус подошёл через семь минут. Она села у окна и прижалась виском к стеклу. Холодное. По ту сторону проплывали фонари, аптека, магазин «Пятёрочка», школа, в которую ходил Лёвка до четвёртого класса. Лёвка. Ему шестнадцать. Он сейчас у бабушки, у Костиной мамы, в Туле. Каникулы. Это удачно совпало, и Галина несколько дней уговаривала себя, что именно поэтому она уезжает сейчас, а не раньше. Потому что удобный момент. Но удобных моментов не бывает. Бывает предел. Она увидела переписку одиннадцать дней назад. Не искала, не подглядывала, не проверяла телефон ночью. Костя сам оставил планшет на столе, открытый на диалоге. Как будто забыл. Или как будто хотел, чтобы она увидела. Там было сообщение от женщины с именем «Р.» в контактах. Просто буква. Галина прочитала три строчки, и этого хватило. Не потому что там было что-то откровенное. Там было: «Скучаю. Когда?» И его ответ: «Скоро. Жди.» Два слова. Скоро. Жди. Она закрыла планшет, протёрла экран рукавом и поставила точно туда, откуда взяла. На край стола, ближе к стене, рядом с солонкой в форме совы, которую Лёвка привёз из Анапы пять лет назад. Потом она варила макароны, потом звонила маме, потом стирала, потом легла, потом лежала и считала трещины на потолке. Их было семнадцать. Она дважды пересчитала. Мама жила в Подольске, в двухкомнатной квартире на третьем этаже, где всё осталось таким, каким было в девяносто восьмом году: обои в мелкий цветочек, сервант с хрусталём, часы-ходики, которые тикали так громко, что первую ночь Галина не могла уснуть. А потом привыкла. Привыкать она умела. Зинаида Павловна открыла дверь и посмотрела на дочь поверх очков. Ей было шестьдесят три, она носила домашний халат с подсолнухами и пахла валерьянкой и жареным луком одновременно. - Приехала, - сказала мама. Не спросила. Констатировала. - На пару дней. - Заходи. В прихожей было тесно. Галина поставила сумку, разулась и прошла на кухню. На столе стоял борщ, накрытый тарелкой. Хлеб, нарезанный тонко, как мама всегда резала, почти прозрачными ломтиками. - Ешь, - сказала Зинаида Павловна. - Я не голодная. - Ешь. Галина села. Борщ был горячий, густой, с плотной свёклой и укропом поверх сметаны. Она съела две тарелки, а потом положила ложку и уставилась в стену - Мам. - Что? - Ничего. Зинаида Павловна молча убрала тарелки, вымыла их и повесила полотенце на крючок. Она не спрашивала. Она ждала. Галина рассказала на третий день. Не потому что решилась, а потому что больше не могла носить это внутри. Оно давило где-то между рёбрами, тяжёлое, как мокрая глина. Они сидели на кухне вечером. Мама вязала носок, спицы постукивали друг о друга ровным ритмом. За окном соседские дети играли во дворе, и их крики долетали вместе с запахом мокрой земли. - Костя с кем-то переписывается. Спицы не остановились. - Давно? - Не знаю. Я видела одиннадцать дней назад. Но переписка старая, я пролистала. Месяца три, может, четыре. - Ты с ним говорила? - Нет. - Почему? - Потому что не знаю, что сказать. Зинаида Павловна опустила вязание на колени и посмотрела на дочь. Взгляд был прямой, без жалости. Жалость мама считала слабостью.