- Ты уехала, чтобы не говорить.
- Ты уехала, чтобы не говорить. - Я уехала, чтобы подумать. - Ты уехала, чтобы посмотреть, побежит ли он за тобой. Галина хотела возразить. Открыла рот и закрыла. Потому что мама была права. Не целиком, но в той части, которую Галина от себя прятала. Костя не позвонил в первый день. Написал сообщение: «Доехала?» Она ответила: «Да.» На этом всё. Во второй день молчание. Она проверяла телефон каждые сорок минут, потом каждые двадцать, потом положила его в ящик комода и ушла гулять. Подольск встретил её широкими лужами и ветром, который забирался под пальто и холодил спину между лопатками. Она шла мимо школы, мимо парка, мимо магазина тканей, в котором мама когда-то покупала ситец на шторы. Магазин давно закрылся. За стеклом теперь стояли манекены в спортивных костюмах. Всё меняется. Только привычки остаются. И страх. На третий день Костя написал: «Когда вернёшься?» Она набрала: «Скоро.» Палец завис над кнопкой отправки. Слово «скоро». То самое слово, которое он написал другой женщине. Скоро. Жди. Она стёрла и написала: «Не знаю пока.» Он не ответил. На четвёртый день позвонил Лёвка. Голос у него был ломкий, то взрослый, то вдруг мальчишеский. Она слышала, как он жуёт что-то, и от этого звука её внутренности сжались в тёплый ком. - Мам, ты чего у бабы Зины? - Соскучилась по ней. - А папа знает? - Знает. - А когда ты домой? Домой. Он сказал «домой» про ту квартиру, где она прожила двенадцать лет, где на кухне осталась солонка-сова, где в коридоре висит фото с их свадьбы, и где сейчас Костя, вероятно, один. Или не один. - Скоро, сынок. Опять это слово. - Лады, - сказал Лёвка и отключился. Галина села на кровать и прижала телефон к груди. Экран погас. Лёвка уже был далеко, в Туле, в другом мире, где мама и папа просто мама и папа. Где ничего не рушится. Она позавидовала ему. Шестнадцать лет, и мир ещё цельный. Зинаида Павловна не лезла с советами. Она варила суп, мыла полы, вязала и смотрела сериалы на маленьком телевизоре, который стоял на холодильнике. Иногда Галина садилась рядом, и они молча смотрели, как экранные люди ругаются, мирятся и снова ругаются. Это было почти смешно. Но на пятый день мама сказала: - Звони ему. - Зачем? - Потому что ты сидишь здесь, как мышь в банке. Ни туда, ни сюда. Галина посмотрела на маму. Та стояла у раковины, мыла яблоко и не оборачивалась. Вода текла тонкой струйкой, яблоко блестело под светом лампы, и Галина почему-то запомнила именно этот момент: мамины руки, вода, яблоко, и тишина, которая висела между ними как натянутая нитка. - Я боюсь. - Чего? - Что он скажет, что любит её. Зинаида Павловна выключила воду и повернулась. - А если скажет, что не любит? - Тогда зачем? - Вот это и спроси. Мама положила яблоко на тарелку и вышла из кухни. Галина сидела одна. За стеной тикали часы-ходики, и каждый удар отдавался где-то в затылке. Она позвонила в тот же вечер. Руки были мокрые, она вытерла их о джинсы, но телефон всё равно скользил в пальцах. Костя ответил на третий гудок. - Алло. - Это я. - Я знаю. Тишина. Галина слышала, как у него в квартире работает телевизор. Их телевизор, в их гостиной, на их стене. - Костя. - Что? - Кто такая Р.? Он молчал. Телевизор бормотал что-то про погоду. Галина считала секунды: одна, две, три, четыре. - Откуда ты знаешь? - Планшет. Ты оставил открытым. Снова тишина. Потом он выдохнул. Она услышала этот выдох, длинный, как будто он держал воздух внутри очень долго. - Рита. Её зовут Рита. - Кто она? - Коллега. Из соседнего отдела. Галина прислонилась спиной к стене. Обои с цветочками, мамины обои, ткнулись в лопатки. Она чувствовала каждый бугорок. - Давно? - Полгода. - Полгода. - Да. - Ты с ней спишь? - Галя. - Ты с ней спишь? - Да. Она не заплакала. Просто перестала чувствовать ноги. Сползла по стене на пол, села на холодный линолеум и прижала колени к подбородку. Телефон лежал у уха, а может, у щеки, она не понимала. - Ты её любишь? - Я не знаю. - Как это, не знаю?