- Да. После пар садился на электричку. Больница была в Подольске.
- Да. После пар садился на электричку. Больница была в Подольске. Она вспомнила. Лёша тогда стал приезжать домой реже. Она думала, институт, друзья, новая жизнь. А он ездил к отцу в онкологию. - Ты мне врал. - Я молчал. Это разные вещи. - Нет, Лёша. Не разные. Он опустил глаза на свои руки. Длинные пальцы лежали на столе, и она видела, как он сжал их, потом разжал. По одному пальцу. - Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что не разные. Мне было восемнадцать. Отец попросил. Я не знал, как отказать ему и не предать тебя. И выбрал его. Потому что он мог умереть. Галина молчала минуту. Или две. Время на кухне текло иначе, чем обычно, как будто часы замедлились. Потом спросила: - Он сейчас где? - В Калуге. У него квартира. Работает сторожем на складе. Пенсия маленькая, после болезни группу не дали. - Сторожем? - Да. - Он же инженер. - Мам, после химии и операции он три года не мог подняться на второй этаж без одышки. Инженером его никуда не взяли. Возраст, здоровье. Она представила Романа. Не того, который ушёл, а нынешнего. Ему сейчас пятьдесят шесть. Невысокий, метр семьдесят девять, тёмные волосы, которые наверняка уже седые. Широкие ладони с короткими пальцами, которыми он когда-то чинил кран и собирал Лёше велосипед. Сторож на складе в Калуге. - Он знает, что я нашла выписку? - Нет. - Ты ему скажешь? - Не знаю. Зависит от тебя. Галина подошла к столу. Взяла сахарницу с отколотым краем, повертела в руках. Поставила обратно. - Двенадцать лет. Я двенадцать лет думала, что он вор. - Я знаю. - Я двенадцать лет работала на двух работах, потому что он забрал наши деньги. - Я знаю, мам. - А ты молчал. - Да. Она посмотрела на него, и ей показалось, что она видит не тридцатилетнего мужчину, а того восемнадцатилетнего мальчика, которому отец пришёл в комнату вечером и сказал: я болен, я ухожу, не говори маме. И этот мальчик взял на себя то, что не должен был нести. - Ты из-за этого не женишься? — спросила она вдруг. Лёша поднял глаза. - В смысле? - Ты боишься. Что придётся выбирать. Между одним человеком и другим. Он не ответил. Но она увидела, как дёрнулся мускул у него на скуле. Попала. Они просидели на кухне до десяти вечера. Чайник кипятился четыре раза. Галина слушала, спрашивала, снова слушала. Лёша рассказывал всё: как отец выглядел после первой химии, жёлтый, с потрескавшимися губами. Как Лёша привозил ему бульон в термосе, потому что больничная еда была несъедобной. Как Роман шутил, что похудел наконец-то, хотя худеть ему было некуда. - Он передавал тебе привет. Каждый раз. Говорил: скажи маме, что у тебя всё хорошо. Не «у меня». «У тебя». Галина вспомнила. Лёша действительно звонил ей тогда чаще, чем обычно. Раз в два-три дня. Всегда начинал с одного и того же: «Мам, у меня всё хорошо». Она радовалась. Думала, заботливый сын. А он передавал привет от человека, которого она считала предателем. - Когда стало ясно, что он выживет? - Через полтора года. После операции. Хирург сказал: чисто. Отец позвонил мне из палаты, я стоял у метро, шёл снег. Он сказал: «Лёш, чисто». И замолчал. И я понял, что он плачет. Галина сжала зубы. Не потому что не хотела слышать. Потому что представила эту сцену: Роман в больничной палате, с трубкой в руке, тощий, живой. А она в это время сидела на работе и ненавидела его. - Почему он не позвонил мне? После того как вылечился? - Он считал, что поздно. Что ты его не простишь. - Он был прав. Я бы не простила. Лёша посмотрел на неё. - А сейчас? Она не ответила. Встала, открыла окно. Ночной воздух пах мокрым асфальтом и чем-то цветочным, вишня у подъезда уже отцветала. Лепестки лежали на карнизе тонким слоем. - Сейчас я не знаю. У меня нет ответа, который ты хочешь услышать. - Я не хочу никакого ответа. Я хочу, чтобы ты знала правду. - Через двенадцать лет. - Да. Через двенадцать лет.