- Сейчас? Мам, я на работе.
- Сейчас? Мам, я на работе. - После работы. Это не срочно. Сказала «не срочно» и сама услышала, как фальшиво это прозвучало. Голос был слишком ровным. Лёша, видимо, тоже услышал, потому что замолчал на три секунды, и она считала их. - Хорошо. Буду к семи. Она положила трубку и пошла мыть окно на кухне. Не потому что оно было грязным. Потому что руки должны были что-то делать. Он пришёл в двадцать минут восьмого. Снял кроссовки у двери, прошёл на кухню. Сел на свой обычный стул, левый от окна. Потянулся к чайнику. Выписка лежала на столе, и Лёша увидел её сразу. Галина заметила, как его рука остановилась на полпути к чайнику. Пальцы замерли, потом медленно опустились на стол. - Где ты это нашла? - В твоей зимней куртке. Стирала. Он не стал отрицать. Не стал делать удивлённое лицо. Просто откинулся на спинку стула и выдохнул так, как выдыхают, когда долго задерживали дыхание. - Давно хотел тебе сказать. - Давно — это двенадцать лет? Он посмотрел на неё. Глаза у него были серые, как у Романа, но выражение другое. У Романа глаза всегда смотрели чуть мимо, как будто он уже думал о чём-то следующем. У Лёши взгляд был прямой. Тяжёлый. - Мам, я не знал, как. - Как — что? Как сказать, что твой отец обокрал нас перед тем, как уйти? - Он не обокрал. Он... Лёша замолчал, потёр переносицу. Привычка из детства. Когда ему было семь, он тёр переносицу перед тем, как заплакать. Сейчас он не собирался плакать, но жест остался. - Он попросил меня не говорить тебе. Галина почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Не в груди, глубже. Где-то между рёбрами и позвоночником. - Когда попросил? - Тогда. В марте. Мне было восемнадцать. Он пришёл ко мне в комнату вечером, за день до того, как вам сказал. И всё рассказал. Что уходит, что деньги снял, что... - Что? - Что деньги уйдут на лечение. Тишина на кухне стала густой. За окном кто-то хлопнул дверью машины, и звук казался ненастоящим, далёким. Галина сидела неподвижно, сцепив руки на коленях. - Чьё лечение? - Его. У него была опухоль. В лёгком. Ему сказали за месяц до всего. Он не хотел, чтобы ты знала. - Почему? Лёша снова потёр переносицу. - Потому что ты бы осталась. Ты бы не дала ему уйти. Ты бы ухаживала за ним, и он этого не хотел. Не хотел, чтобы ты видела. - Видела — что? - Как он будет умирать. Галина встала. Подошла к раковине. Открыла кран и закрыла его. Просто чтобы услышать звук воды. Потом повернулась к Лёше. - Он умер? Лёша покачал головой. - Нет. Вылечился. Два года химиотерапии. Операция. Потом реабилитация. Деньги ушли на это. Все восемьсот семьдесят. Она прислонилась спиной к стене. Плитка была холодной даже через ткань свитера. - Он вылечился, и всё равно не вернулся? - Мам... - Он вылечился, жив, здоров и ни разу за двенадцать лет не позвонил мне, чтобы сказать? - Он звонил. Мне. Каждую неделю. Галина закрыла глаза. Часы на стене тикали. Она слышала каждый удар. Отдельно. Лёша говорил долго. Больше часа. Чай остыл, и он налил новый, не спрашивая. Рассказывал медленно, подбирая слова, как будто каждое могло что-то сломать. Роман узнал о диагнозе в феврале четырнадцатого. Рак лёгкого, вторая стадия. Врач сказал: шансы есть, но лечение дорогое и долгое. Роман курил двадцать лет, бросил за неделю до диагноза, когда начал кашлять кровью. - Он не хотел, чтобы ты бросила работу, — говорил Лёша. — Он знал, что ты бросишь всё и будешь возить его по больницам. А если лечение не поможет... - Что тогда? - Он сказал: пусть лучше злится на меня живого. Чем хоронит. Галина слушала и пыталась уложить эти слова в голове, но они не укладывались. Они были как мебель не по размеру комнаты: каждый факт не вмещался в то пространство, которое она выстроила за двенадцать лет. Роман-предатель. Роман, который забрал деньги и ушёл к другой жизни. Роман, которого она ненавидела аккуратно, по расписанию, в те моменты, когда считала ступеньки до четвёртого этажа и не думала ни о чём. А он лежал в больнице. - Ты ездил к нему? Тогда, в четырнадцатом?