— Ты повторяешься, Кирилл. Твой словарный запас иссяк еще три года назад, и с тех пор т...
— Ты повторяешься, Кирилл. Твой словарный запас иссяк еще три года назад, и с тех пор ты просто гоняешь по кругу одни и те же заезженные, примитивные оскорбления, — ее голос звучал монотонно, жестко и абсолютно безжизненно, словно она зачитывала сухой медицинский диагноз. — Ты искренне веришь, что если назовешь меня коровой или бегемотом еще сто тысяч раз, то сам чудесным образом превратишься в подтянутого, привлекательного самца? Нет. Ты останешься ровно тем же унылым, стареющим мужиком с одышкой, который не способен даже пройти пару лестничных пролетов без перекура. Твоя желчь — это просто защитная реакция неудачника. Кирилл рывком, тяжело поднялся из-за стола, едва не опрокинув на себя тарелку с жирными остатками ужина. Ему физически было невыносимо смотреть на жену снизу вверх. Тяжелый деревянный стул с мерзким, скрежещущим звуком отлетел к кухонному гарнитуру, ударившись спинкой о нижние дверцы шкафчиков. Мужчина шагнул вперед, вплотную приближаясь к Татьяне, нависая над ней своей массивной, грузной фигурой. Его лицо окончательно потеряло человеческие очертания, исказившись в гримасе неприкрытой, животной злобы. На правом виске вздулась толстая, пульсирующая вена, а в уголках плотно сжатого рта скопилась белая, пенистая слюна. — Ты что несешь, тварь ополоумевшая? — прохрипел он, брызгая слюной ей прямо в лицо. — Ты совсем страх потеряла в своей жирной башке? Кому ты тут сказки рассказываешь про мои комплексы? Да ты на себя посмотри внимательно в зеркало при дневном свете! Кому ты нужна в постели со своими обвисшими боками? Я единственный мужик на всей этой долбанной планете, который вообще соглашается к тебе прикасаться. Ты молиться на меня должна каждый вечер, ноги мне мыть и воду пить за то, что я тебя, убогую страхолюдину, не вышвырнул на помойку! Татьяна не отшатнулась. Она даже не моргнула. Напротив, на ее губах медленно расцвела улыбка — не нервная, не защитная, а абсолютно искренняя, холодная и безжалостная улыбка победителя, который с высоты своего превосходства наблюдает за тщетными, жалкими конвульсиями поверженного врага. В ее светлых глазах блеснуло презрительное торжество. Она ждала этого момента слишком долго, слишком долго копила в себе эту концентрированную ненависть, чтобы позволить ему сорваться. — Ты вечно критиковал мою фигуру и называл жирной коровой! А вот Игорь считает меня великолепной! Я ухожу к нему, он любит меня такой, какая я есть! Не подходи ко мне! Тебе больно слышать правду, что ты никому не нужен со своей желчью?! Это твои проблемы! — заявила жена мужу, чеканя каждое слово с убийственной, парализующей четкостью. Имя чужого мужчины, произнесенное в этих пропитанных многолетней ненавистью стенах, ударило Кирилла наотмашь, как тяжелый кузнечный молот. Его воспаленный мозг на долю секунды просто отказался обрабатывать поступившую информацию. Время на тесной кухне словно замедлило свой ход, превратившись в вязкую, плотную субстанцию. «Игорь… Великолепной… Ухожу к нему…» — эти невозможные, абсурдные слова эхом отскакивали от кафельных стен, пробивая огромные, зияющие бреши в его фундаментальной, незыблемой картине мира. Вся его жалкая жизнь строилась на единственном, железобетонном постулате: Татьяна — ничтожество, всецело зависящее от него. И вдруг выясняется, что это ничтожество оказалось желанным. Кто-то другой, чужой, неведомый самец, посчитал ее привлекательной. Более того, она уходит. Сама. Бросает его одного. — Какой, мать твою, Игорь? — голос Кирилла сорвался на жалкий, сиплый шепот. Его массивные плечи внезапно опустились, а бегающие глаза начали лихорадочно шарить по лицу жены в поисках малейшего признака лжи. — Ты врешь. Ты специально это дерьмо придумала, чтобы меня выбесить. Никакого Игоря не существует! Никто в здравом уме не полезет на такую бесформенную тушу! Ты блефуешь, мразь!