Татьяна сидела напротив с идеально прямой спиной. В её светлых глазах не было ни грамма...
Татьяна сидела напротив с идеально прямой спиной. В её светлых глазах не было ни грамма привычного страха, ни застарелой обиды, ни жертвенной покорности. Она смотрела на мужа холодно, цепко и с какой-то отстраненной брезгливостью. Так смотрят на неприятное, скользкое насекомое, которое случайно обнаружили на чистой кухонной столешнице. — Ого, какие мы борзые стали, — Кирилл криво, некрасиво усмехнулся, пытаясь вернуть привычный контроль над ситуацией. Однако в его голосе уже скользнула предательская неуверенность. Он тяжело облокотился на стол, нависая над своей тарелкой всем корпусом. — Ты на себя в зеркало давно смотрела? Кому ты нужна с такой массивной кормой? Я с тобой из чистой благотворительности живу, чтобы ты совсем мхом не поросла в своем одиночестве. Кому еще такой бегемот сдался? — Из благотворительности? — Татьяна отложила вилку, сцепила пальцы в замок и положила их на край стола. — Ты живешь со мной, потому что тебе чертовски удобно. Тебе жизненно необходимо, чтобы кто-то обслуживал тебя в быту, готовил тебе жратву, собирал твои грязные носки по углам и безропотно терпел твое унылое, ежедневное брюзжание. Ты питаешься моей энергией, Кирилл. Ты обычный бытовой паразит. Но эта кормушка закрылась. Лицо Кирилла начало медленно, пятнами наливаться дурной, багровой краской. Его задело не то, что она огрызается — мелкие стычки изредка случались и раньше. Его взбесило то абсолютное, пугающее спокойствие, с которым она препарировала их совместную жизнь. Он привык бить по больному, привык видеть, как она корчится от его словесных уколов, как меняется выражение её лица. А сейчас его ядовитые слова словно отлетали от толстой, непробиваемой брони. — Чего ты там вякнула? Кормушка закрылась? — он грубо швырнул вилку на стол, с громким звоном ударив по фарфору. — Ты, корова неповоротливая, совсем берега попутала. Начиталась тупых статеек в интернете для ущербных разведенок? Я когда тебя за бока беру, у меня пальцы в жире утопают. Мне с тобой на улицу выйти стыдно, знакомым в глаза смотреть противно. Рядом со мной должна быть ухоженная женщина, а не бесформенная тумба. — Значит, выходи на улицу один. Или ищи себе другую, идеальную спутницу, — Татьяна не отвела взгляд ни на миллиметр. Её лицо оставалось бесстрастной, высеченной из камня маской. — Твое мнение о моей фигуре меня больше не интересует. Вообще. Можешь хоть до посинения рассказывать мне про целлюлит и лишние килограммы. Это твои комплексы, Кирилл. Ты проецируешь свою собственную физическую и моральную ничтожность на меня, чтобы не так тошно было смотреть на себя по утрам. Кирилл шумно, с характерным свистом втянул воздух через нос. Его мясистые ноздри раздулись. В тесной кухне, пропахшей жареным луком и специями, стало внезапно катастрофически тесно. Воздух сгустился, пропитавшись густой, осязаемой агрессией. Он ожидал чего угодно — оправданий, криков, перехода на визг. Но эта ледяная, хирургическая точность, с которой Татьяна методично била прямо в его самые уязвимые места, выбивала почву из-под ног. — Ты сейчас договоришься, дрянь неблагодарная, — процедил он сквозь крепко сжатые зубы, подаваясь вперед так резко, что его тяжелый стул противно скрипнул по дешевому линолеуму. — Ты забыла, кто тебя содержит? Кто тебя терпит все эти годы? Да ты без меня полный ноль. Кому ты нужна? Посмотри на себя! Кому ты такая сдалась на старости лет?! Татьяна плавно, без лишней суеты отодвинула свой стул и встала в полный рост, возвышаясь над сидящим мужем. Она посмотрела на Кирилла сверху вниз, и в её взгляде появилось нечто совершенно новое, от чего у него внутри неприятно похолодело. Это было снисхождение. То самое унизительное, абсолютное снисхождение, с которым уверенный в себе взрослый смотрит на бьющегося в грязной истерике, невоспитанного ребенка. — Ты повторяешься, Кирилл.