привести его сюда я не могу — он подумает, что я из нищеты.
привести его сюда я не могу — он подумает, что я из нищеты. Даша молча смотрела на сестру. В её голове прокручивались годы переводов, годы «подкинь Кире», годы объяснений себе самой, почему это нормально — быть той, кто тянет. — И часто вы это обсуждали? — спросила она, стараясь говорить ровно. — Что обсуждали? — не поняла мать. — Как удобнее устроить Кирину жизнь за мой счёт. — Даша! — возмутился отец. — Ты говоришь так, будто мы что-то плохое сделали. Мы родители, у нас право распоряжаться своим имуществом. — Да, право у вас есть, — согласилась Даша. — А у меня есть право не финансировать чужой ремонт. — Почему чужой? — Кира резко изменилась в лице. — Это наша семейная квартира! — Уже не наша, — спокойно возразила Даша. — Сказали же, теперь она твоя. В комнате повисла тишина, которая длилась ровно до того момента, пока мать не сказала фразу, ставшую последней каплей: — Даша, но ремонт-то всё равно нужен. И денег у нас нет, и у Киры нет. Ты у нас единственная, кто зарабатывает нормально. Переведи хотя бы часть — на обои, на плитку, на сантехнику. Мы же не чужие люди. Именно тогда Даша поднялась из-за стола, и голос её впервые за долгое время прозвучал не мягко, не примирительно, а твёрдо, почти зло. — Вы сестре квартиру подарили, а я ей ещё и ремонт оплатить должна?! Она обвела взглядом всех троих: отца, который смотрел в тарелку, мать, теребящую край скатерти, и Киру, скрестившую руки на груди с оскорблённым видом. — Вы хоть слышите себя? Вы дали ей квартиру, дачу, машину — всё, что было в семье нажитого, — а мне оставили право оплачивать её ремонт, потому что, видите ли, у меня «всё есть»? У меня есть, потому что я работала. Каждый день, без выходных, пока Кира меняла работу за работой и жаловалась, что жизнь несправедлива. А теперь оказывается, что справедливость — это отдать всё той, кто ничего не делал, и попросить денег у той, кто делала всё. — Даша, не груби родителям, — тихо, но с нажимом сказала мать. — Я не грублю. Я говорю правду, которую вы годами не хотели слышать. — Даша сделала паузу, чувствуя, как дрожат руки. — Хотите ремонт — заработайте на него. Кира, ты сейчас не работаешь? Найди работу. Постоянную, а не на месяц. Мама, папа — квартира теперь Кирина, значит, и заботы о ней теперь Кирины. Я больше не банкомат для этой семьи. — Ты не понимаешь, — начал отец, — мы же хотели как лучше, для Киры, чтобы у неё было будущее, чтобы жениха хорошего нашла… — А у меня будущее какое, по-вашему? — перебила Даша. — Я, значит, обречена вечно всех содержать, потому что сильная и справлюсь? А Кире нужно подложить подушку, потому что слабая? — Ты просто завидуешь, — вдруг выпалила Кира, и в её голосе прозвучало что-то похожее на торжество. — Тебе завидно, что у меня будет своя квартира, а у тебя в твои годы даже мужа нет. Вот и злишься. Даша посмотрела на сестру долгим взглядом. Ей хотелось сказать многое — про то, что квартира в Москве, за которую она платит сама, стоит дороже родительской в разы, про то, что у неё есть карьера, которую Кира даже представить не может, про то, что мужчины, с которыми она встречалась, боялись не её характера, а её загруженности. Но говорить это сейчас было бессмысленно. — Завидовать нечему, — сказала она вместо этого. — У меня всё будет по-своему. А вы разбирайтесь со своим ремонтом сами. Она вышла из кухни, поднялась к себе — в комнату, которая формально уже не была её, — и начала собирать вещи, хотя планировала остаться на неделю. Через двадцать минут она уже стояла с чемоданом у порога, вызывая такси. Мать вышла в коридор, вид у неё был растерянный. — Даша, ну куда ты, подожди, давай поговорим спокойно… — Мы поговорили, — коротко ответила Даша. — Ты пойми, — мать понизила голос, — Кире действительно тяжелее найти своё счастье. Она… она не такая, как ты. Не такая деловая. Ей нужна поддержка. А у тебя характер сильный, ты пробьёшься сама, всегда пробивалась.