— Знаешь, что самое обидное? — она взяла вилку, покрутила в руках. — Я хотела как лучше...
— Знаешь, что самое обидное? — она взяла вилку, покрутила в руках. — Я хотела как лучше. Три тысячи рублей сэкономленных пойдут на подарок молодожёнам. Хороший подарок, не формальный конверт с деньгами. — А ты у мамы спросила, чего она хочет? — А она у меня спрашивала, когда через голову решала, что мы переезжаем к ней после свадьбы? Или когда без спроса продала мою старую машину, потому что, видите ли, "нечего было держать хлам во дворе"? Сергей молчал. Это тоже была правда, и он это знал. — Ладно, — он вздохнул. — Я ей позвоню. Извинюсь. — За что? Ты не покупал билеты. — Чтобы разрядить обстановку. Чтобы не было войны перед свадьбой Кати. Валентина посмотрела на него долгим взглядом. — Ты всегда так делаешь. Извиняешься за то, чего не совершал. А я потом остаюсь виноватой без слов. Сергей открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент зазвонил его телефон. На экране высветилось: "Мама". Он поднял трубку не сразу — сначала посмотрел на жену, будто спрашивая разрешения, потом всё же ответил. — Да, мам... Что? Ты где сейчас? Лицо Сергея медленно менялось — от привычной готовности утешать к чему-то, похожему на растерянность. — Как это остановилась на трассе? Что значит, деньги кончились? Валентина отложила вилку и посмотрела на мужа в упор. — Мам, подожди, не паникуй, — Сергей встал, прижимая телефон плечом к уху, судорожно ища ключи от машины. — Ты где именно остановилась? Из трубки доносился взволнованный голос Риммы Викторовны, и даже с расстояния Валентина различала отдельные слова: "обманул", "счётчик", "бросил на трассе". — Хорошо, хорошо. Отправляю геолокацию, включи телефон... Да, я понял, жди там, никуда не уходи. Сергей повесил трубку и обернулся к жене. — Таксист высадил её на заправке где-то за Каменском. Сказал, что дальше не поедет — то ли машина сломалась, то ли передумал, я не понял толком. Мама одна, на трассе, темнеет уже. — Боже, — Валентина вскочила. — Она в порядке хотя бы? — Говорит, что да, но голос... сама понимаешь. — Едем. Я с тобой. — Не надо, я сам... — Серёжа, три часа туда, три обратно ночью — одному тяжело. Я поведу, ты будешь на связи с ней. Через пятнадцать минут они уже сидели в машине, и Валентина, вцепившись в руль, гнала по трассе, слушая, как муж успокаивает мать по громкой связи. — Мам, мы едем, минут через сорок будем на месте. Ты на заправке? Внутри посиди, там же есть касса, персонал. — Меня чуть не ограбили! — доносился надрывный голос свекрови. — Стою одна, вещи рядом, а тут какие-то мужики подъехали на грузовике, смотрят так... Я думала, всё, конец! Валентина стиснула зубы. Она знала эту манеру Риммы Викторовны — сгущать краски до предела, но сейчас, в темноте, на незнакомой трассе, это уже не казалось преувеличением. — Валь, — Сергей повернулся к ней, прикрыв микрофон рукой. — Она там правда в панике. Может это... может, ты была права насчёт билетов. — Сейчас не время это обсуждать. — Я просто говорю, что... — Серёжа. Веди себя как муж, а не как судья. Потом разберёмся. Через сорок минут они увидели её — маленькую фигуру у края освещённой заправки, с чемоданом на колёсиках и сумкой, прижатой к груди, будто щит. Когда машина остановилась, Римма Викторовна бросилась к дверце, и по её щекам текла тушь, размазанная, будто акварель под дождём. — Слава богу! Слава богу, вы приехали! Она обняла сына, потом, неожиданно для всех, обхватила и Валентину, всхлипывая ей в плечо. — Валечка, прости меня... Я так испугалась... Я думала, что там, в темноте одна, никому не нужна... Валентина стояла, растерянно похлопывая свекровь по спине, и через плечо смотрела на Сергея — тот беспомощно разводил руками, не зная, что сказать. — Садитесь в машину, — наконец произнесла Валентина. — Поговорим дома. Но пока они ехали обратно сквозь ночь, в машине повисло странное молчание — не то напряжённое, не то выжидающее, будто буря лишь временно отступила, чтобы вернуться с новой силой уже на следующий день, перед самой свадьбой.