— Мам, — голос Иры стал жёстче, — а ты у него комнату проверяла? Не в смысле обыск, а т...
— Мам, — голос Иры стал жёстче, — а ты у него комнату проверяла? Не в смысле обыск, а так, невзначай зайти? Антонина почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз. Зайти к сыну в комнату. Искать доказательства против собственного ребёнка. До чего она дожила. — Не знаю, смогу ли я. — Сможешь. Ты же не себе ищешь оправдание, мам. Ты правду ищешь. Геннадий вернулся с работы около семи, усталый, в пропылённой спецовке. На кухне его ждал ужин — Антонина варила борщ, как ни в чём не бывало. — О, борщ. Голодный как волк, — он сел за стол, потёр руки. — Кушай, сынок. Светлана вышла из своей комнаты, принюхалась, тоже села. — Гена, а у тебя сегодня зарплата случайно не была? — спросила Антонина, разливая борщ по тарелкам. — Через неделю только. — А я смотрю, ты вчера новые наушники купил. Дорогие, видела коробку в мусоре. Геннадий замер с ложкой на полпути ко рту. — Это давно лежали, просто коробку выкинул только сейчас. — Странно. Я помню, как раз вчера утром в твоей комнате прибиралась, никакой коробки не было. — Мам, ты что, шпионишь за мной? — Я убираюсь в своей квартире, Геннадий Петрович. Не шпионю. Светлана отложила ложку, переводя взгляд с мужа на свекровь и обратно. — Гена, ты правда наушники купил? На какие шиши, мы же договаривались, что до зарплаты только на еду тратим. — Да отстаньте вы обе! — он встал, едва не опрокинув стул. — Что за допрос устроили? — Это не допрос. Это просто вопрос матери сыну, — Антонина говорила тихо, но в голосе появился металл, которого Геннадий не слышал давно. — Сядь, Гена, — Светлана схватила его за рукав. — Я тоже хочу знать про наушники. В комнате повисла гнетущая тишина. Геннадий стоял, не зная, куда деть руки, словно мальчишка, пойманный за разбитой вазой. — Ладно, — выдавил он наконец. — Купил я наушники. На свои деньги. Премию дали внеплановую. — Покажи расчётный лист, — потребовала Светлана. — Дома он, на работе оставил. — Странно, — повторила Антонина. — Премии у вас всегда на карту приходят, а не наличкой. Ты мне сам говорил. Геннадий молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. — Гена, — голос Светланы дрогнул, — это ты у мамы деньги взял? Геннадий рухнул на стул, как будто из него вынули стержень. Долго смотрел в тарелку с остывающим борщом, не поднимая глаз. — Гена, — повторила Светлана, и в этот раз её голос звучал уже не вопросом, а приговором. — Отвечай. — Я хотел вернуть, — выдохнул он наконец. — Честное слово, хотел. Антонина почувствовала, как у неё сводит горло. Не от злости даже — от того тихого ужаса, что подтверждение худшего иногда страшнее самой неизвестности. — Зачем тебе понадобились мои похоронные деньги, Гена? — она старалась говорить спокойно, но руки у неё мелко тряслись. — Не похоронные они, мам! Они просто лежали! А мне нужно было срочно... — Куда срочно?! — Светлана вскочила, грохнув стулом о пол. — На наушники?! — При чём тут наушники! Наушники я правда на премию купил, говорю же! А деньги мамины... — он замолчал, нервно потирая шею. — Договаривай, — Антонина встала напротив сына, и впервые за весь вечер он поднял на неё глаза. — Я Витьке отдал. Другу. У него проблемы, его коллекторы прижали, грозились ноги переломать. Он ко мне пришёл, ночью, весь трясся. Я не мог отказать, мам, понимаешь? Не мог! Светлана издала странный звук — не то всхлип, не то смешок. — Ты влез в наши, в мамины деньги, ради какого-то Витьки? Мы три месяца на ремонт крыши копим! Три месяца, Гена! — Я хотел отдать! С зарплаты, частями! — А если бы мама про похороны узнала после того, как они понадобятся? Что тогда?! — Светлана почти кричала. Антонина медленно опустилась на табуретку. В голове билась только одна мысль: тридцать восемь лет она растила этого мальчика. Учила делиться последним, помнила, как он, пятилетний, отдавал свою конфету плачущей девочке во дворе. А вырос — и тайком обчистил собственную мать, даже не спросив. — Ты мог попросить, — сказала она тихо. — Я бы дала. Может, не всю сумму, но дала бы.