— Ну мало ли. Может, банк комиссию списал.
— Ну мало ли. Может, банк комиссию списал. — Комиссию?! За что комиссию, окстись! Это сберкнижка, не карта какая! Геннадий наконец поднял глаза. В них не было ни капли вины — только лёгкое раздражение, будто мать отвлекала его от важных дел. — Слушай, мне на работу пора. Давай вечером поговорим. — Нет, сейчас поговорим! Ты единственный, у кого ключи от моей комнаты есть! Ты вчера заходил, я сама видела — копался в комоде! — Я искал зарядку от телефона! — От какого телефона, у тебя зарядка вон лежит на кухне! В дверях показалась невестка Светлана — заспанная, в халате, с чашкой кофе. — Что вы тут устроили ни свет ни заря? Соседи же слышат! — Пусть слышат! — выпалила Антонина. — Пусть весь подъезд знает, какого сына я вырастила! — Мама, ну хватит уже истерик, — Светлана поморщилась, отхлебнула кофе. — Может, вы правда забыли, сколько там было? В вашем возрасте такое бывает. Антонина почувствовала, как к горлу подкатывает горький комок обиды — не первый раз они вдвоём, муж и жена, так ловко переводят разговор, будто это она, старуха, виновата в собственной несправедливости. — Светочка, я тебе так скажу. Тридцать лет на заводе отработала, копейку к копейке откладывала. Себе на похороны, чтобы вас не обременять. А теперь выходит, что меня же ещё и в маразме обвиняют? — Никто тебя не обвиняет, — буркнул Геннадий, хватая куртку. — А кто тогда взял?! Домовой?! Геннадий замер у двери. На секунду — всего на секунду — что-то промелькнуло в его лице. Антонина это заметила. За тридцать восемь лет материнства она научилась читать сына, как раскрытую книгу, даже если он сам давно перестал её читать. — Я опаздываю, — сказал он и захлопнул дверь. Антонина осталась сидеть на табуретке. Светлана молча допила кофе и ушла к себе, не сказав больше ни слова. В квартире повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене — тех самых, что муж подарил ей на двадцатилетие свадьбы. Антонина посмотрела на пустую сберкнижку, лежащую на столе, потом перевела взгляд на дверь, за которой только что скрылся сын. Она знала этот взгляд. Видела его ещё в детстве, когда Гена брал конфеты без спроса и прятал фантики за батарею. Только тогда речь шла о карамельках. А теперь — о тридцати тысячах, отложенных на собственные похороны. Антонина не пошла на работу — благо, пенсия уже третий год как избавила её от этой необходимости. Вместо этого она достала из ящика старую жестяную банку из-под чая со слониками, где хранила важные бумаги, и принялась перебирать квитанции. Вот она, выписка из банка за прошлый месяц. Вот тетрадка с её собственными расчётами — аккуратным почерком, без единой помарки. Тридцать одна тысяча двести. Она помнила эту цифру так же отчётливо, как помнила день рождения внука. За стеной что-то грохнуло — это Светлана убирала на кухне, демонстративно громко, будто хотела заглушить мысли свекрови. Антонина встала, подошла к окну. Во дворе соседка выгуливала собаку, мальчишки гоняли мяч у гаражей. Обычная жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. А у неё внутри всё клокотало — не от суммы даже, хотя и от суммы тоже, а от того, КАК это произошло. Тихо. Подло. За спиной. Она вспомнила, как полгода назад Гена просил денег на ремонт машины — она тогда сама предложила, дала пятнадцать тысяч, не считая. Сын обещал отдать с зарплаты. Не отдал. Она не напоминала — мать всё-таки, чего уж там. Но это было ДРУГОЕ. Тогда он просил. А теперь — взял молча, как у чужого человека деньги тащат. Антонина достала телефон, открыла список контактов. Палец завис над именем младшей дочери, Иры. Та жила в другом городе, но всегда умела разложить любую ситуацию по полочкам. — Мам? Что-то случилось? — голос дочери звучал встревоженно даже через трубку. — Случилось, Ирочка. Деньги у меня пропали. Те, что на похороны откладывала. — Сколько? — Тридцать тысяч. Почти все. На том конце повисла пауза. — А Гена что говорит? — Говорит, что я сама забыла, сколько было. В маразме меня обвиняет, представляешь?