Глава 4.
Глава 4. Больничные будни тянулись для Ольги невыносимо медленно. После бешеного темпа московских офисов, где каждая минута была подчинена строгому графику, вынужденное безделье в четырех стенах палаты казалось изощренной пыткой. Но страшнее всего была тишина. В этой тишине в ушах набатом продолжали звенеть циничные слова Вадима: «Ты же взрослая, умная девочка, должна всё понимать…». Ольге исполнилось всего двадцать шесть лет — возраст, когда жизнь должна играть самыми яркими красками. Но вместо этого она лежала на жесткой больничной койке, раздавленная чужой ложью и преданная человеком, которому впервые в жизни открыла душу. Навещать её в Москве было некому. Начальник отдела, Аркадий Павлович, звонил каждый день, громыхал в трубку, требуя, чтобы она «выбросила из головы отчеты и лечила свой мотор». Отец звонил часто, вздыхал, переживал, но Ольга упрямо заверяла его, что это просто обычная простуда. Матери она звонить запретила — меньше всего ей сейчас хотелось выслушивать очередные нотации о том, что она «неправильно живет». Единственным спасением от тяжелых мыслей стали разговоры соседок по палате. Четырехместная палата кардиологии жила своей привычной, размеренной жизнью, и женские пересуды здесь не затихали ни на минуту. Именно от них Ольга впервые и услышала эту историю, которая вторые сутки будоражила весь этаж. — Ой, девки, вы слышали, что на четвертом-то этаже, в роддоме творится? — заговорщицки шептала Люба с соседней койки, поправляя фланелевый халат. — Девчонка малолетняя разродилась. Четырнадцать или пятнадцать лет всего! Школьница! Живот до последнего утягивала, никто и не знал. Привезли со схватками прямо с уроков. Родила и в ту же ночь из палаты сбежала, пока дежурная акушерка отвернулась. Написала на каком-то клочке бумаги отказную — и поминай как звали. — Господи, грех-то какой... — вздыхала молодая женщина у окна. — Четырнадцать лет, сама еще ребенок. А с младенцем-то что? — Да что... — махала рукой Люба. — Девчушка совсем крошечная, на седьмом месяце родилась, килограмм двести или чуть больше всего веса. Там и легкие не раскрылись, и с сердцем беда. Врачи говорят — не жилец. Недели две, от силы месяц на аппаратах протянет. Этот ребеночек сейчас — главная героиня всей клиники, все про нее шепчутся. Медсестры её между собой цинично так называют... «неликвид». Мол, отказная, да еще и умирающая, кому она нужна, только палату занимает. Слово «неликвид», такое привычное, сугубо профессиональное слово из экономических отчетов Ольги, примененное к беззащитному младенцу, ударило её наотмашь, прямо в израненное сердце. Внутри Ольги, где после питерского позора, казалось, выжгло всё дотла, вдруг поднялась странная, упрямая волна. «Неликвид». Брошенная, списанная со счетов, приговоренная. Когда соседки уснули после обеда, Ольга не выдержала. Словно ведомая какой-то неведомой силой, она накинула на плечи больничный халат, распустила свои тяжелые пшеничные волосы и тихо выскользнула в коридор. Ей до безумия захотелось посмотреть, что это за кроха, о которой говорит вся больница. Ольга поднялась по лестнице и пошла по длинному коридору в сторону бокса интенсивной терапии новорожденных. Возле приоткрытой двери процедурной никого не было — медсестры ушли на пост. Ольга мягко ступала больничными тапками по линолеуму, пока не поравнялась с большим стеклянным окном бокса. Она заглянула внутрь и замерла. Там под прозрачным пластиковым куполом медицинского кувеза, опутанная тонкими разноцветными проводками, датчиками и трубками аппарата ИВЛ, лежала ОНА. Крошечная, с синеватым оттенком кожи, невероятно хрупкая девчушка. Она была размером чуть больше Ольгиной ладони. Отсюда сквозь стекло, Ольга не слышала её дыхания —оно было слабое, сиплое, прерывистое, похожее на жалобный писк брошенного котенка. И в этот самый момент, словно почувствовав чужой взгляд, малышка судорожно, слабо дернула крохотной ручкой, беззащитно растопырив крошечные пальчики. Она словно отчаянно пыталась зацепиться за этот огромный, холодный мир, кот