Трубку сняли после третьего гудка. На заднем плане привычно и громко завывал пневматиче...
Трубку сняли после третьего гудка. На заднем плане привычно и громко завывал пневматический гайковерт — в мастерской вовсю шла работа. — Пап... — всхлипнула Ольга, и слезы, которые она так долго сдерживала в кабинете врача, брызнули из глаз. — Папочка, мне так плохо... — Олечка? — глуховатый голос Петра Николаевича мгновенно стал напряженным. Инструменты на заднем плане тут же затихли — отец, видимо, рявкнул на напарника, чтобы тот выключил компрессор. — Дочка, что случилось? Ты где? Голос на себя непохож. Тебя кто-то обидел? Этот твой... питерский опять? — Нет, пап, Вадим ни при чем, я в больнице... То есть со мной всё нормально, сердце просто прихватило, но сейчас не об этом, — Ольга сбивчиво, глотая слезы и путаясь в словах, принялась рассказывать ему про 14-летнюю школьницу, про стеклянный кувез, про сиплое кошачье дыхание и про страшные цифры Савелия Петровича. — Пап, её «неликвидом» называют... Говорят, умрет через две недели. А она ручку тянет... Она такая же, как я, пап... Брошенная и никому не нужная. Я хочу её забрать. Но врач говорит, что я сошла с ума, что я все деньги отдам, что одна не потяну... Пап, что мне делать? На том конце провода воцарилась долгая, тяжелая тишина. Ольга слышала только прерывистое, тяжелое дыхание отца и шорох его заляпанной мазутом куртки. Сердце Ольги замерло. Неужели и он сейчас скажет то же самое, что и Савелий Петрович? Неужели и он добьет её своей взрослой прагматичностью? — Так, Олечка.. — наконец тихо, но удивительно весомо хрипнул в трубку Пётр Николаевич. — Слушай меня сюда. Врачи — они систему знают, им отчетность нужна. А сердце — оно не формулы, его не обманешь. Раз оно тебе велит этого ребеночка спасать — значит, забирай. Твой это ребенок, дочка. Землю носом рой, а девчушку из этой больницы забирай. — Пап... но как же деньги? Ипотека? Операции? — из Ольгиных глаз снова покатились слезы, но теперь это были слезы облегчения. — Руки у меня, слава богу, на месте, — твердо отрезал отец. — Моторы перебирал и перебирать буду. Днем в мастерской, ночью — калымы брать стану. Каждую копейку тебе в Москву переводить буду, мать не узнает, я найду как спрятать. Прорвемся, дочь. Слышишь меня? Не бойся ничего. А матери... матери я сам всё скажу. Потом. Когда девчушка уже дома у тебя будет. Назад не оглядывайся, дочка. Я с тобой. Ольга опустила телефон. По ее лицу текли слезы, но внутри, на месте выжженной Вадимом пустыни, вдруг зародилось что-то новое, огромное и несокрушимое. Пахнущие мазутом и честным трудом отцовские слова выстроили вокруг неё такую защиту, которую не могла пробить ни одна больничная бюрократия. Ольга вытерла щеки тыльной стороной ладони, поправила распустившиеся волосы и уверенным, летящим шагом направилась обратно к кабинету заведующего отделением. Стену Савелия Петровича она была готова пробивать головой. Продолжение