отказывается.
отказывается. Меня буквально выдавило обратно на твердую почву. Может, просто повезло — ведь в самой игре с везением у меня как-то не очень, зато вне игры фортуна заходит прям на ура. А может, дело в том, что я внутренне сильный человек, да к тому же психолог по образованию. Наверное, можно сказать, профессионально подготовленный к самым разным нештатным ситуациям. Но вернемся к главному вопросу этого повествования: почему же я всё-таки не антигемблер? В своей актуальной редакции психология и психотерапия лудомании строятся, по большому счету, на жестком конфликте интересов. Лудоману жизненно необходимо играть. Букмекер только что перезапустил его дофаминовую петлю, подкинув очередной копеечный фрибет, и в этот момент для зависимого иной реальности просто не существует. Мозг лудомана строго фильтрует любую информацию, которая могла бы вернуть его в реальный мир. В ход идет сотня детских отговорок, лишь бы не начинать лечение и даже не проходить диагностику, которая помогла бы понять масштаб катастрофы и выработать хоть какой-то план действий. При этом его окружению нужно ровно обратное — чтобы он наконец пришел в себя. И никакого диалога на этом этапе, естественно, не получается. Психиатрия — это вообще не про налаживание диалога, уж извините за грубое упрощение. Это всегда добровольно-принудительный и в каком-то смысле новый травмирующий опыт. Диалог состоится уже потом — когда пациента, что называется, приведут в чувство. На стадии сформированной сверхценной идеи (состояния, близкого к бредовому) иные методы чаще всего просто не работают. Но я не психиатр, а психолог. И на проблему лудомании я смотрю несколько под другим углом, ни разу не отрицая общеизвестных биологических причин вроде сбоев в дофаминовых и адреналиновых цепочках. Когда я сам столкнулся с тем, что меня начинает заносить на крупные суммы, и осознал риск потери контроля, я вовремя остановился и отрефлексировал этот момент. И пришел к очень важному выводу: конкретно в моем случае (возможно, и вы на своем опыте сталкивались с чем-то подобным) корень проблемы крылся в глубоком кризисе доверия к самому себе. И как только я проработал этот внутренний пунктик, у меня даже само желание играть пропало. Сейчас я прекрасно знаю, что могу спокойно сесть за покерный стол или сделать ставку в букмекерской конторе. У меня есть на это свободные деньги, и я не выстраиваю вокруг себя никаких жестких самозапретов. Но мне это просто больше не особо нужно. Самый прочный отказ от зависимости — это не запрет (который всегда рождает напряжение и желание его нарушить), а осознанное равнодушие. Когда «можно, но не хочется», триггеры теряют свою силу. При этом если у меня случается свободное время — которого, к слову, не так много, — я вполне могу на часик-другой зайти в покер и получить удовольствие в хорошей компании. Но никаких внутренних компульсивных позывов при этом не возникает. Именно поэтому я считаю, что попытки избавиться от лудомании через упомянутый конфликт интересов — в виде тотальных самозапретов и жестких ограничений («ни одной ставки», «ни одной катки») — тупиковый путь. Это может лишь еще сильнее разогнать депрессивное состояние, которое и без того является неизменным спутником зависимости. С моей точки зрения, лудомания — это в первую очередь глубокий кризис доверия к самому себе. А если у человека полностью разрушено доверие к себе, он физически не способен поверить и любой внешней информации из объективной реальности. Даже той, которую транслирует самый авторитетный психолог или психиатр. Поэтому первое, чему должен научиться лудоман — это не рвать с места коней, судорожно навешивая на себя кучу всевозможных запретов и ограничений. Нужно научиться с этой проблемой жить. Лучше понимать истинные причины своего состояния. Научиться наконец слышать самого себя. Такой путь не станет очередным травмирующим опытом, зато послужит прочным и надежным фундаментом.