Рассказ о том, кто на самом деле мог спасти Хоумлендера от безумия
Рассказ о том, кто на самом деле мог спасти Хоумлендера от безумия Холодный ветер на высоте десяти тысяч футов был единственным, что могло хотя бы ненадолго заглушить голоса. На этой высоте воздух был разреженным, колючим, пахнущим озоном и космической пустотой. Хоумлендер завис над плотным слоем серых облаков, скрывающих под собой пульсирующий, грязный, переполненный людьми мегаполис. Отсюда Нью-Йорк казался просто россыпью тусклых искр на микросхеме. Отсюда не было слышно биения миллионов сердец, не было слышно лживых слов, лести, страха и пульсирующей в чужих венах крови. Здесь он мог быть один. Здесь он мог снять свою безупречную, приклеенную к лицу улыбку, от которой уже сводило скулы. Люди внизу думали, что знают его. Аналитики Vought International, психологи, маркетологи — все они писали тома о его поведенческих паттернах, выстраивали графики его эмоциональной стабильности, пытались контролировать его с помощью фокус-групп и рейтингов. Они считали, что понимают природу его безумия. Они винили во всем отсутствие нормального детства. Винили доктора Фогельбаума, который растил его как крысу в стерильном лабиринте. Винили Мэделин Стилвелл с ее извращенным материнским инстинктом и манипуляциями. Но все они ошибались. Ни Стилвелл, ни Фогельбаум, ни тем более Бутчер с его фанатичной ненавистью не могли спасти его от того монстра, который постепенно пожирал его изнутри. Никто из них не обладал властью вылечить его, потому что никто из них никогда не видел в нем человека. Для Vought он был активом, многомиллиардным продуктом, ходячей ядерной бомбой в плаще из спандекса. Для врагов — абсолютным злом, подлежащим уничтожению. Даже для собственного сына, Райана, он был пугающим отражением будущего, тяжелым наследием, от которого хотелось сбежать. Никто из них не мог его спасти. Потому что единственный человек, который действительно мог это сделать, был стерт из его жизни еще до того, как он научился летать. Ее звали Клара. Хоумлендер закрыл глаза, и сквозь шум ветра в его памяти, пробиваясь через десятилетия крови, насилия и фальши, всплыло лицо. Оно уже было размытым, как старая…