Сказание о князе Олеге
Сказание о князе Олеге Зимой шесть тысяч триста восемьдесят седьмого года от сотворения мира — а по счету южных книжников в год восемьсот семьдесят девятый от Рождества Христова — над студеным озером Ильмень и седым Волховом стояли такие лютые морозы, что трескались вековые сосновые бревна в городских острогах, а птицы замерзали налету и падали в глубокие сугробы твердыми серыми комьями. В высокой дубовой гриднице над рекой, где в очаге день и ночь без устали жгли просмоленные березовые кряжи, умирал старый конунг Рюрик. В тесном бревенчатом покое было душно от запаха топленного медвежьего сала, жженых целебных трав, старого железа и овчины. На стенах, закопченных дымом лучин, тускло поблескивали круглые щиты, окованные медью, и длинные мечи с прямыми перекрестьями. Сам Рюрик, некогда могучий, широкоплечий исполин, державший в железном кулаке и варяжские дружины, и буйных словен, и лесную чудь, и мерю, теперь лежал на груде рысьих шкур, иссохший и желтый, как старый воск. Старая рана под ребрами, полученная еще в прошлом году в сече на чудском порубежье, открылась от зимней стужи и выпила из него последние силы. У изголовья умирающего не было ни плачущих жен, ни шумных бояр — Рюрик велел выгнать всех прочь, оставив в покое только двоих: своего малолетнего сына Игоря, которому едва минуло два года, и своего родича, старшего воеводу Олега. Олег стоял у самого очага, высокий, статный, словно вытесанный из серого северного гранита. Ему шел четвертый десяток лет — самая пора мужской зрелости, когда рука еще не знает устали в бою, но в голове уже остыл слепой безрассудный хмель юношеской отваги. Русые с ранней сединой волосы его были перехвачены на лбу узким кожаным ремешком с серебряными бляхами, а из-под крутых, словно крылья кречета, бровей смотрели удивительные глаза — светло-серые, прозрачные, как осенний лед на Ладоге. Старые гребцы в дружине шептались за кружкой хмельного меда, что в глаза воеводе Олегу долго смотреть нельзя: кажется,…