Небо над Рейвенскаром
Небо над Рейвенскаром Октябрь в северном Дербишире не знает милосердия к тем, кто путешествует в одиночку и с тощим кошельком в кармане дорожного плаща. Почтовая карета высадила меня на развилке у каменного креста Чарнвуд ровно в пять часов пополудни, когда низкое, набрякшее свинцовой влагой небо уже почти легло на черные зубцы вересковых холмов. Наемный двуколка из усадьбы опоздал на полчаса, и все это время я стояла возле своего единственного обитого жестью сундучка под косым ледяным дождем, слушая, как ветер гудит в сухих зарослях утесника и гонит по раскисшей торфяной дороге клочья серого тумана. Мне было девятнадцать лет. Позади остались восемь лет сиротского пансиона в Херефорде и свежая могила моего отца, сельского викария, который оставил мне в наследство лишь латинский словарь, безупречный почерк и умение молчать, когда другие жалуются на судьбу. Впереди лежало поместье Рейвенскар-холл, куда меня наняли за тридцать гиней в год не гувернанткой — детей в доме не было, — а переписчицей и систематизатором старинной фамильной библиотеки мистера Юлиана Вейна. Когда из тумана наконец вынырнула тяжелая крытая бричка, запряженная рослым вороным мерином, старый кучер в промасленной пелерине даже не слез с козел, чтобы помочь мне с багажом. Он лишь молча указал кнутовищем на кожаный фартук сиденья, дождался, пока я сама втащу сундучок в кузов, и тронул вожжи. — Далеко ли до усадьбы, сударь? — спросила я, пряча озябшие в тонких нитяных перчатках пальцы в муфту. Старик сплюнул за борт в черную вересковую топь и ответил глухо, не поворачивая головы: — Семь миль по Верхней пустоши, мисс. И молите Бога, чтобы мы проскочили Старую гать до того, как из распадка поднимется белая мгла. После заката в наших краях даже пастушьи собаки со двора не выходят. Мы ехали больше часа по краю глубокого скалистого ущелья, на дне которого в кромешной тьме глухо ревел невидимый горный поток. Дорога все время забирала вверх, в царство дикого…