Румынский Сибиу был городом с тремя именами, и каждое имя произносило его немного иначе...
Румынский Сибиу был городом с тремя именами, и каждое имя произносило его немного иначе. В официальных бумагах, железнодорожных расписаниях и распоряжениях комитата он назывался Надьсебеном. Немецкие семьи, жившие здесь по нескольку столетий, говорили Германштадт, словно речь шла не о городе, а о большом, строгом доме, где давно распределены комнаты и известно, кто имеет право сидеть во главе стола. Румыны с окрестных холмов называли его Сибиу, мягче, короче, почти по-домашнему. Эмиль вырос между этими именами и, должно быть, очень рано понял: одно и то же место может существовать в нескольких сознаниях одновременно, не совпадая ни с одним из них до конца. Город стоял на террасах над рекой Чибин, словно за долгие века медленно взбирался вверх и на каждом уступе оставлял новую версию самого себя. Внизу теснились ремесленные улицы, склады, дворы, маленькие дома с глубокими подвалами и воротами, способными проглотить целую повозку. Выше начинались площади, церкви, банки, гостиницы и дома старых саксонских семейств. Между двумя городами пролегали лестницы и тёмные проходы под арками. По ним можно было за несколько минут подняться из запаха кожевенных мастерских, мокрой шерсти и угольного дыма туда, где пахло кофе, дорогой бумагой, воском и свежим хлебом из кондитерских. Сибиу вообще любил высоту. Его шпили спорили друг с другом над крышами, часы на башнях отмеряли время для разных богов, а дома глядели на улицу узкими чердачными окнами. Днём эти окна казались всего лишь хитрой формой вентиляции. В сумерках они превращались в глаза. Не человеческие, слишком вытянутые и неподвижные, они наблюдали за площадями сверху, и ребёнку нетрудно было поверить, что город никогда не засыпает полностью. Даже ночью он только прикрывает веки, оставляя тонкую щель, чтобы видеть, кто возвращается домой, кто крадётся к чужой двери и кто слишком долго стоит под фонарём, прежде чем решиться войти. К 1912 году по старым улицам уже ходил электрический трамвай. Он появлялся из-за поворота с металлическим звоном, маленький, угловатый, почти игрушечный, и заставлял лошадей тревожно переступать по мокрой брусчатке. Над средневековыми фасадами протянулись провода. Электрические лампы белым светом заливали витрины, но в переулках по-прежнему горели керосиновые фонари, и город словно никак не мог решить, к какому столетию принадлежит. Его современность пахла горячей медью, машинным маслом и озоном. Его прошлое пахло камнем после дождя, погребами, сушёными травами, старой древесиной и водой, которая веками просачивалась под фундаменты. На Большой площади прогуливались семьи. Мужчины снимали шляпы перед знакомыми дамами, женщины подбирали юбки над грязью, дети останавливались перед витринами, где лежали игрушечные солдатики, фарфоровые куклы и новые фотографические аппараты. Под вывесками можно было прочитать немецкие, венгерские и румынские фамилии. Иногда все три языка звучали в одном разговоре: начинали на немецком, ругались по-венгерски, а просили прощения уже по-румынски, будто у каждой человеческой потребности существовал собственный язык. Снаружи это был город правильных ворот, начищенных медных табличек и воскресных костюмов. Город, где занавески следовало закрывать вовремя, дочерей выдавать замуж за надёжных мужчин, а о телесных вещах говорить либо на латыни, либо шёпотом. Но Эмиль знал: у всякой хорошо устроенной морали имеется чёрный ход. P.S. Да, это новая локация в моей художественной прозе. И новая глава Следа воды (https://litnet.com/ru/yuliya-trusova-u13134454/novels) уже доступна.