Он сказал, где нашёл камень. У ручья. На склоне. Где копал яму для медведя. Сказал всё....
Он сказал, где нашёл камень. У ручья. На склоне. Где копал яму для медведя. Сказал всё. Каждое слово. Каждый камень. Каждый куст. Он предал. Свой род. Свою землю. Своих богов. Душу. Всё. За огненную воду. Белый человек кивнул. Улыбнулся. Довольно. Как охотник, который убил зверя. Он дал Аяври ещё. Много. Ещё и ещё. Пока тот не упал. Пока не заснул. Пока не перестал видеть сны. Но белые люди не ушли. Им нужно было место. То самое. У ручья. Где он нашёл камень. Они не знали дороги. Не знали тайги. А он — знал. Он мог провести. Показать. Отвести. Утром, когда Аяври проснулся — с головой тяжёлой, как камень, с горлом, сухим, как песок, — белый человек подошёл к нему. Протянул чашку. С огненной водой. — Пей, — сказал он. — Пей. И покажи нам. Покажи, где ты нашёл камень. Аяври выпил. И повёл их. Он шёл впереди. По тайге. Через бурелом. Через замёрзшие ручьи. Через снег. Он шёл, как во сне. Как в тумане. Он не думал. Не чувствовал. Он просто шёл. Потому что хотел пить. Потому что хотел забыть. Потому что хотел ещё. Белые люди шли за ним. Молча. С ружьями. Готовыми. Настороженными. Они смотрели по сторонам. Они видели тайгу. Оценивали. Запоминали. Дорогу. Ориентиры. Всё. Они дошли до ручья. До склона. До того места. Где Аяври копал яму. Где нашёл камень. — Здесь, — сказал он. — Здесь. Белый человек посмотрел. Огляделся. Кивнул. Потом — посмотрел на Аяври. Долго. Внимательно. Как будто взвешивал. Как будто решал. — Хорошо, — сказал он. — Молодец. И протянул ему чашку. Последнюю. Аяври взял. Выпил. Залпом. А потом белый человек сказал что-то своим людям. Тихо. Быстро. И один из них — молодой, с белыми волосами — поднял ружьё. Направил на Аяври. Аяври не понял. Сначала. Он смотрел на ружьё. На чёрное дуло. На палец на курке. И улыбался. Глупо. Пьяно. Как ребёнок. — Зачем? — спросил он. — Я же... я же показал... Белый человек не ответил. Только кивнул. И молодой нажал на курок. Выстрел прозвучал тихо. Как удар палки по снегу. Аяври упал. На спину. В снег. Глаза его остались открытыми. Удивлёнными. Как будто он всё ещё не понимал. Как будто он всё ещё ждал. Ещё чашку. Ещё глоток. Ещё забытьё. Белые люди стояли над ним. Молча. Смотрели. Потом старший — с рыжей бородой — наклонился. Забрал камень. Тот самый. Жёлтый. Тяжёлый. Тёплый. Слёзы солнца. И положил в карман. Плотный. Кожаный. — Всё, — сказал он. — Теперь — в стойбище. Там ещё есть. Шкурки. Может, ещё камни. Никто не должен узнать, что здесь есть золото. Только мы. Они пошли обратно. По своему следу. По той же дороге. Туда. Где оставались люди. Женщины. Дети. Старики. Где оставался Хэглэн. Где оставалось всё. Стойбище спало. Ночь была тихой. Холодной. Белые люди вошли в него, как тени. Как волки. Как смерть. Они не кричали. Не предупреждали. Они просто начали стрелять. В чумы. Через шкуры. Через бересту. Через дерево. Они били по всему, что двигалось. По всему, что кричало. По всему, что пыталось убежать. Хэглэн вышел из своего чума. Он не бежал. Не прятался. Он стоял. С посохом в руке. Смотрел на белого человека — на того, с рыжей бородой. Смотрел в глаза. Долго. Тяжело. Без страха. — Ты взял слёзы солнца, — сказал он тихо. — Ты взял. И ты заплатишь. Ты и твои дети. И дети твоих детей. Все. До конца. Белый человек усмехнулся. Поднял ружьё. Выстрелил. Хэглэн упал. На снег. На спину. Глаза его остались открытыми. Удивлёнными. Как у Аяври. Как у всех. К утру стойбище было пустым. Мёртвым. Тринадцать эвенков. Мужчины. Женщины. Дети. Все — лежали на снегу. В лужах крови. Простреленные. Убитые. Как олени на охоте. Белые люди собрали шкурки. Всё, что было. Забрали. Нашли ещё несколько камней — маленьких, жёлтых, в тайнике под лиственницей. Там, где Аяври прятал свой. Взяли. Ушли. Оставили только мёртвых. И тишину. И снег. Который падал. Медленно. Равнодушно. Закрывая тела. Как саван. Они ушли на юг. С золотом. С шкурками. С жизнями. С проклятием. Которое не знали. Которое не чувствовали. Пока.