Они привезли много вещей. Иголки — тонкие, блестящие, не то что костяные шила эвенков. ...
Они привезли много вещей. Иголки — тонкие, блестящие, не то что костяные шила эвенков. Нитки — крепкие, разноцветные. Бисер — мелкий, яркий, как ягоды. Ножи — стальные, острые, которые режут всё. Ружья — длинные, с трубой, из которой вылетает огонь и смерть. Патроны — маленькие, медные, тяжёлые. И — огненная вода. В больших стеклянных бутылях. Прозрачная, как лёд. Пахучая. Странная. Эвенки приходили к белому чуму. Приносили шкурки соболей — лучший товар. Белки — похуже. Оленину. Рыбу. Меняли на иголки, на нитки, на бисер. На ножи. На ружья — но ружья были дорогими. За одно ружьё нужно было отдать десять соболей. Или двадцать. Или больше. Аяври тоже пришёл. Принёс шкурки. Пять соболей — хороших, тёмных, с блестящим мехом. Он хотел поменять их на нож. На иголки. На что-нибудь полезное. Белый человек — старший из трёх, с рыжей бородой и глазами цвета неба, — разложил перед ним товары. Показал нож. Хороший нож. С деревянной ручкой, с блестящим лезвием. Показал иголки. Нитки. Бисер. А потом — достал бутыль. С огненной водой. — Попробуй, — сказал он. Голос у него был низкий, густой. Он говорил на ломаном эвенкийском. Но понять было можно. — Хорошо. Тепло. Весело. Он налил в маленькую чашку прозрачную жидкость. Протянул Аяври. Аяври смотрел на чашку. На жидкость. Она пахла странно. Остро. Как будто что-то жгло в носу, даже на расстоянии. — Не пей, — раздался голос сзади. Аяври обернулся. Это был Хэглэн. Старый охотник пришёл следом за внуком. Он стоял у входа в чум, опираясь на посох. Глаза его были строгими. — Не пей, внук. Это — огненная вода. Она забирает разум. Она забирает память. Она забирает душу. Не пей. Аяври посмотрел на деда. Потом — на белого человека. На чашку. На жидкость. Он колебался. Он помнил слова деда. Помнил все его предупреждения. Но... любопытство. Оно было сильнее. Сильнее страха. Сильнее осторожности. Сильнее всего. — Я только попробую, — сказал он. — Один глоток. Ничего не будет. — Аяври... — Только попробую, деда. Я не буду пить много. Обещаю. Он взял чашку. Поднёс к губам. И — выпил. Огненная вода обожгла горло. Как будто он проглотил уголёк из очага. Он закашлялся. Задохнулся. Слёзы выступили на глазах. Но потом... Потом что-то произошло. Внутри разлилось тепло. Приятное. Странное. Оно поднималось от живота к груди, к голове. Оно согревало. Оно расслабляло. Оно... радовало. Мир стал мягче. Краски — ярче. Звуки — громче. И в голове зашумело. Легко. Приятно. Как будто ветер. Аяври улыбнулся. Широко. Глупо. Как ребёнок. — Хорошо, — сказал он. — Ещё. Белый человек усмехнулся. Налил ещё. Аяври выпил. Ещё. Ещё. Каждый глоток — как огонь. Каждый глоток — как тепло. Каждый глоток — как забытьё. Дед что-то говорил. Кричал. Но Аяври уже не слышал. Он был далеко. В другом мире. Где всё было просто. Где всё было хорошо. Где не было забот. Не было страха. Не было ответственности. Он пил. И пил. И пил. Когда шкурки соболей закончились, он посмотрел на белого человека. Тот смотрел на него. Выжидающе. Голодно. Как охотник, который ждёт, когда зверь подойдёт на выстрел. — Хочешь ещё? — спросил белый. — У меня много. Много огненной воды. Хочешь? Аяври кивнул. Голова кружилась. Мысли путались. Он хотел ещё. Он хотел пить. И пить. И пить. До конца. До забвения. До счастья. — Скажи, — прошептал белый. — Скажи, где ты нашёл этот камень. Аяври не понял. Камень? Какой камень? — Тот, что у тебя. — Белый наклонился. Его глаза горели. Как у волка. — Жёлтый камень. Ты его прячешь. Я знаю. Скажи, где ты его взял. И я дам тебе много огненной воды. Всю. Всё, что у меня есть. Аяври молчал. Мысли ворочались. Медленно. Тяжело. Камень. Жёлтый камень. Слёзы солнца. Дед говорил — не трогай. Дед говорил — спрячь. Дед говорил — беда... — Скажи, — повторил белый. — Скажи, и я дам тебе... — он махнул рукой на бутыли, — всё это. И ещё привезу. Много. Ещё больше. Ты будешь пить. Всегда. Всё, что захочешь. Только скажи. Аяври смотрел на бутыли. На огненную воду. На своё счастье. На своё забвение. И он сказал.