Ключ Окаевский: где наш лес, Женя?
Ключ Окаевский: где наш лес, Женя? Сегодня я уговорил горного мастера, и мы поднялись на Урале вверх по Баллаганаху до устья Окаевского. Я не был здесь больше сорока лет, но помню каждый изгиб, каждый камень. Ключ Окаевский — верхний левый приток Баллаганаха. В восьмидесятые годы здесь вела разведку Дальне-Тайгинская геологоразведочная партия. А я тогда только что отслужил армию и приехал с женой и маленькой дочкой в посёлок Перевоз, где была контора ГРП. Работали вахтами по 15 дней. Оттуда, из Перевоза, и началась моя геологическая судьба. Окаевский был славен не только богатой мелкозалегающей россыпью. Он был славен своей природой. В вершине ключа выходят граниты, и, видимо, из-за разлома здесь рос необычный для нашего Севера лес. Кедры в два-три обхвата. Густой, невероятно красивый молодой пихтач — пихты стояли одна к одной, будто кем-то специально посаженные, ровные, чистые, как в парке. А одна лиственница была в пять обхватов. Для здешних мест, где деревья низкорослые, а на гольцах лес переходит в тундру, такой мощный лес был чудом. Такой лес характерен для юга Сибири, для южного берега Байкала, но не для сурового Бодайбинского района. Помню, как ходил по этому лесу молодым. Идёшь, бывало, после смены, и такая тишина вокруг, что слышно, как падает хвоя. Каждый шаг отдаётся мягко, будто земля сама гасит звук. Воздух смолистый, густой, и кажется, что ты не в тайге, а в каком-то древнем храме. Живой, могучий лес, которому было всё равно, есть ли у тебя план по золоту. Он просто стоял и дышал. И вот мы начали бурить этот ключ. Я отмерил 200 метров от предыдущей буровой линии и проложил следующую. Она легла как раз на молодой пихтач. Я прорубил просеку поперёк долины, отбил вешками будущие скважины. И тут на меня обрушился начальник бурового отряда Женя Исщанов. — Ты что наделал?! — кричал он. — Ты погубил такую красоту! Ты не думаешь о потомстве! У тебя ничего святого!.. Он был старше меня лет на пятнадцать, и я его глубоко уважал. Многому у него научился — и в работе, и в жизни. Поэтому ничего не ответил. Только подумал про себя: «Всё равно эту красоту старатели пустят под нож бульдозера. Рано или поздно». Прошли годы. Жене сейчас 80. Мы иногда созваниваемся. Но я до сих пор помню те чувства — вины и беспомощности. Потом он замолчал. Наверное, понял, что не прав. Или понял, что золото всё равно заберёт эту тайгу, эту красоту. А я понял, что сердился он не на меня, а на эту работу, на обстоятельства, на неизбежность. Буровая линия так и прошла по молодому пихтачу. Потом следующие — по кедровнику, по ельнику. Срубили и ту гигантскую лиственницу. Разведка показала хорошее золото. После нас пришла артель «Тайга» и забрала всё до конца. И вот что осталось от красивейшего леса. Вы видите: я стою посреди долины ключа Окаевского, на отвале, на том самом месте, где когда-то 22-летний геолог задал буровую линию прямо по середине молодого пихтача. За сорок с лишним лет здесь выросли только чахлые ивы, да и те лишь по колено. Сейчас здесь снова тихо. Но это уже другая тишина — пустая, глухая, без смолистого запаха и шороха хвои. Так и хочется закричать: «Женя, посмотри, где наш красивейший лес? Где пихтач? Где исполинские кедры?» Но я молчу. Потому что знаю: такова цена золота. И мы оба это знали уже тогда.