Вот я спустился в русло Баллаганаха. Тёмная лента реки, схваченная льдом, уходила вниз,...
Вот я спустился в русло Баллаганаха. Тёмная лента реки, схваченная льдом, уходила вниз, к избушке. Осталось меньше километра. Всего один километр. Я видел её, эту избушку, в темноте — маленький чёрный силуэт среди белого. И тут ноги подкосились. Я упал на спину, в снег. Курточка задралась, и голая спина коснулась льда. И мне стало так... спокойно. Так хорошо. Я лежал и смотрел на звёзды. Они были огромные, яркие, близкие. Они звали. Мне уже не хотелось вставать. Не хотелось идти. Не хотелось ничего. Только лежать, смотреть в это бесконечное небо и медленно растворяться в нём. Холод уже не чувствовался. Он просто был. Как часть меня. Глаза закрылись сами. Сознание поплыло, как туман над рекой. Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Я был где-то далеко — там, где не было боли, усталости, страха. Там было тихо и спокойно. И я хотел остаться там навсегда. А Машка прибежала к избушке. Постояла, оглянулась. Хозяина нет. И она вернулась. Она вернулась за мной. Она увидела меня в сугробе. Я не двигался. Я не дышал. Я был где-то там, куда собакам нет дороги. И тогда она сделала то, что я не могу объяснить никаким инстинктом, никаким рефлексом. Она начала выть. Тонко, страшно, как воют собаки, когда чувствуют смерть. Потом она стала лаять — громко, отчаянно, прямо мне в лицо. Потом она стала лизать меня — шершавым тёплым языком, быстро, судорожно, снова и снова. Я не реагировал. Тогда она пошла на крайние меры. Она стала царапать меня лапами. Когтями. По лицу. По щекам. Больно. Я открыл глаза. Резко, будто вынырнул из глубины. Надо мной стояла Машка. Она смотрела на меня своими умными глазами. И в этих глазах было столько... столько всего. Страх. Надежда. Любовь. Мольба. «Господи! Да я же замерзаю!» Я сел. Голова кружилась. Всё тело болело. Но я думал только об одном: как дойти? Я не мог идти. Я упаду через десять шагов и больше не встану. И тут я вспомнил про белок. Я добыл сегодня несколько белок, они были в сумке. Я достал одну, содрал шкурку, отрезал кусок мяса. Сырое, холодное, пахнущее железом. Я положил его в рот. Белок мгновенно попал в кровь, растекаясь по телу спасительным теплом. Через минуту я почувствовал, что могу встать. Я встал. И пошёл. Без остановок, без отдыха, стиснув зубы, глядя только на этот чёрный силуэт избушки. Машка бежала впереди, оглядываясь, подбадривая меня взглядом. Мы дошли. Я затопил печку. Она загудела, наполняя избушку спасительным теплом. Я сварил что-то — себе и Машке. Она ела жадно, как будто это была её последняя еда в жизни. Потом я залез в спальник и провалился в темноту. Я спал десять часов. Не просыпаясь. Не видя снов. Просто восстанавливаясь. Возвращаясь к жизни. Тот день научил меня главному: куда бы ты ни шёл в тайге — бери с собой еду. Кусок хлеба. Сало. Сухарь. Даже если ты думаешь, что вернёшься через час. Тайга не прощает легкомыслия. И она не любит тех, кто её недооценивает. Машка прожила со мной ещё два года. Я не держал её на привязи. Она была свободной — как и я. Только перед самым сезоном я привязывал её, чтобы она, как и я, ждала первого снега с нетерпением. А потом отпускал. А однажды она ушла. Просто ушла в лес — и не вернулась. Я искал её долго. Всю зиму. Обходил знакомые урочища, спускался к реке, поднимался на гольцы, звал её. Но лес молчал. Он умеет хранить чужие тайны. Прошло больше сорока лет. А Машка мне до сих пор снится. Она бежит впереди, оглядывается, машет хвостом. Ждёт меня. И я иду за ней. И знаю: она не бросила. Просто ушла туда, где всегда ждут. Где не нужно возвращаться. Один старый охотник как-то сказал мне: «У мужчины в жизни бывает только одна женщина и одна собака». Я не знаю, правда ли это. Но я знаю точно: я обязан ей жизнью. И буду помнить её, пока жив.