Соболиная тропа. Продолжение
Соболиная тропа. Продолжение Сердце моё переполнялось радостью. Я ещё не дошёл до избушки, до своих угодий, а уже взял соболя. И это только начало. Промысловый сезон обещал быть щедрым, как никогда. Солнце в это время года не поднимается высоко. Оно лишь скользит по самому горизонту, цепляясь за вершины сопок, и день кажется коротким, будто украденным у вечности. Я пришёл к избушке, когда оно уже клонилось к закату. Вечер подступал быстро, как это бывает на Севере. По-хорошему, мне бы растопить буржуйку, натаскать воды, сварить еду себе и Машке, обустроиться. Но азарт первого дня, горячая волна удачи — они не давали мне покоя. Я бросил рюкзак на лавку, накинул лёгкую суконную курточку поверх рубашки, взял ружьё и налегке вышел — просто обойти по кругу свои владения, посмотреть, кто здесь ходит. Снег лежал уже глубокий, пушистый, нетронутый. Мороз стоял крепкий — по утрам до минус двадцати. Воздух был таким чистым и прозрачным, что каждый звук — треск ветки, крик кедровки, шорох снега — разносился на километры, отражаясь от скал и возвращаясь эхом. Я не прошёл и километра, как увидел его. След. Свежий, парной — как говорят промысловики. Соболь только что пробежал прямо передо мной, будто дразня, будто играя со мной в свою изящную, смертельную игру. По отпечаткам видно — матёрый, крупный самец. Машка встала на след мгновенно. Она вся подобралась, шерсть встала дыбом, и в глазах вспыхнул тот самый огонь, который я так любил и так боялся. Соболятница она была знатная. Если вставала на след — всё, обратной дороги нет. Она не слышала меня, не видела ничего вокруг. Только погоня. Только зверь. Только азарт, древний, как сама тайга. Она рванула вперёд. Я — за ней. След уходил вверх, в гольцы. Сначала был лес — чахлые лиственницы, корявые берёзы, потом — кедровый стланик, стелющийся по земле, хватающий за ноги. Потом и он кончился. Остались только скалы и снег. Белое безмолвие, в котором не за что зацепиться глазу. Я бежал. Бежал, задыхаясь, проваливаясь в снег выше колена, хватаясь за курумник, раздирая руки о камни. Пот заливал лицо, превращаясь в лёд на ресницах. Сердце колотилось где-то в горле. А Машка всё гнала и гнала вперёд, не останавливаясь, не оглядываясь. Она бежала на махах — так, как могут только якутские лайки. Для них погоня — это не работа. Это жизнь. Соболь уходил. Он не петлял, не кормился, не прятался. Он просто шёл — ровно, уверенно, будто знал, что делает. Это был переходный зверь. Он мигрировал в другую речную систему, и никакая собака, никакой охотник не могли его остановить. Это была его территория, его законы, его воля. Я это понял, когда день закончился. Темнота упала мгновенно, как это бывает на Севере — без сумерек, без предупреждения. Только звёзды. Яркие, мерцающие, холодные. Они освещали этот мёртвый, пустынный пейзаж — снег, скалы, и больше ничего. Мороз крепчал. Снег стал сухим и скрипучим. И я понял: всё. Не возьму. Я крикнул Машку. Она вернулась не сразу — сначала не хотела, потом прибежала, радостно виляя хвостом, будто и не было этих километров, будто она только что вышла из дома. У неё не было ни усталости, ни сомнений. Только преданность. Только радость от того, что я рядом. А я стоял и понимал, что не могу сделать и шагу. Путь назад Сначала я считал километры. Потом перестал. Потом начал считать шаги. Один. Два. Три. Отдых. Ещё десять. Отдых. Ноги стали ватными, чужими. Они не слушались, подгибались, проваливались в снег. Я падал, поднимался, снова падал. Каждый раз, когда садился отдохнуть, встать было всё труднее. Отдых становился длиннее, переходы — короче. Я уже не шёл — тащился, волоча ноги, как старик, как раненый зверь, как человек, который знает: если сядет — больше не встанет. А Машка бежала рядом. Она оглядывалась, поджидала меня, возвращалась, заглядывала в глаза, будто спрашивала: «Ты идёшь? Ты живой?» Она не понимала, что со мной. Но она чувствовала. И не бросала.