БАБУШКА УМИРАЛА НА МОРОЗЕ, ЕЙ НЕКУДА БЫЛО ИДТИ…
БАБУШКА УМИРАЛА НА МОРОЗЕ, ЕЙ НЕКУДА БЫЛО ИДТИ… В мире программ Олег чувствовал себя всемогущим творцом. Здесь всё подчинялось строгой логике, алгоритмам и правилам. Если в архитектуре возникала ошибка, её можно было отследить по логам, изолировать баг и переписать участок кода. Система снова начинала работать идеально. Но в реальной жизни, среди живых людей, Олег терялся. Жизнь не имела четкой документации, а люди слишком часто поступали иррационально, непредсказуемо и жестоко. Отца он никогда не видел — тот исчез из их жизни еще до того, как Олег сделал первый шаг. Весь его мир, вся его вселенная замыкалась на одном человеке — на маме. Мама была для него всем. Она не просто воспитывала его, она учила его чувствовать этот мир. Олег помнил, как в детстве они часами бродили по залам Третьяковской галереи, где она тихим, проникновенным голосом рассказывала ему о судьбах художников. Помнил их любимый Нескучный сад в октябре, когда они собирали кленовые листья, красные и золотые, шуршащие под ногами. Она учила его быть добрым, замечать тех, кому больно, и никогда не проходить мимо чужой беды. А потом её не стало. Онкология оказалась тем самым критическим сбоем, который невозможно было исправить никакими усилиями. Мама угасла стремительно, всего за три страшных, полных отчаяния месяца. В день, когда её не стало, мир Олега потерял все свои краски, превратившись в серый, безжизненный монохром. С тех пор его будни слились в один бесконечный, зацикленный скрипт. Олег работал на удалёнке, писал код, закрывал задачи, а когда наступал вечер и в пустой квартире становилось физически тяжело дышать от тишины, он спускался на парковку, садился в свой дорогой кроссовер и просто ехал по вечерней Москве. Он колесил по заснеженным проспектам, смотрел на мелькающие огни витрин и вспоминал. Вот здесь они с мамой ели самое вкусное фисташковое мороженое. А в этом сквере она учила его кататься на двухколесном велосипеде, придерживая за седло и смеясь. Иногда, пытаясь вырваться из липкого одиночества, Олег ходил на свидания. Приложения для знакомств исправно подкидывали новые лица. Но за столиками дорогих ресторанов его ждало одно и то же: оценивающие взгляды, скользящие по его брендовым часам, вопросы о марке машины, о метраже квартиры и перспективах в IT-компании. Девушки видели в нём проект, выгодную партию, но никто из них не хотел заглядывать в его опустошенную душу. И он снова возвращался в свою квартиру, к своим безупречным строкам кода. В один из таких промозглых февральских вечеров, когда город накрыла колючая метель, Олег медленно ехал сквозь пробку. В памяти вдруг всплыл голос матери. Когда они гуляли, она часто останавливалась возле сгорбленных стариков, продающих у метро какие-то нехитрые пожитки. «Олежка, запомни, — говорила она, сжимая его маленькую ладошку. — Если видишь, что старики что-то продают, всегда покупай. Даже если тебе это совершенно не нужно. Им неловко просить милостыню, они пытаются сохранить достоинство. Помогай им». Машина Олега поравнялась со станцией метро. Ветер гнал по асфальту колючую снежную крошку. У входа, съежившись на складном стульчике, сидела одинокая фигура. Олег резко вывернул руль, припарковался в разрешенном месте и, подняв воротник пальто, пошел сквозь метель к переходу. Это была очень старая женщина. На ней было нелепое, явно с чужого плеча, выцветшее пальто и пуховый платок, покрытый инеем. Перед ней на перевернутом картонном ящике был расстелен кусочек клеенки, на котором лежал совершенно сюрреалистичный набор вещей: несколько подмороженных красных яблок, два тяжелых хрустальных фужера, переливающихся в свете уличного фонаря, и старая, в потертом тканевом переплете книга — томик стихов Цветаевой. — Ничего себе у вас ассортимент, — сказал он. — Яблоки, хрусталь и классика поэзии. Неожиданно. Старушка подняла на него глаза. ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ ⬇️В КОММЕНТАРИЯХ ⬇️