МЯСНОЙ КАФЕДРАЛЬНЫЙ СОБОР
МЯСНОЙ КАФЕДРАЛЬНЫЙ СОБОР Степан вскрыл себе предплечье ржавым гвоздём, чтобы проверить, идёт ли ещё кровь. Пошла. Тёмная, густая, как дёготь. Значит, ещё жив. Значит, проклятие не закончилось. Рядом на гнилой соломе лежала Ксения. Её кожа обтянула рёбра, как пергамент на барабане. Дыхание вырывалось с влажным свистом. Два дня назад она ещё говорила. Теперь только хрипела. Кафедральный собор Мясника — так называлось это место. Не храм. Бойня, которую кто-то построил из человеческих костей. Стены — бедренные, своды — черепа, скреплённые смолой и жиром. Воздух пропитан запахом старой крови и мокрой шерсти. Здесь не молятся. Здесь ждут, когда плоть стечёт с костей. Степан подполз к Ксении. Её пальцы скрючились, ногти почернели. На шее — метка: вдавленный отпечаток ладони. Не человеческой. Слишком много пальцев. Слишком длинные фаланги. — Ксюш, — прохрипел он. — Слышишь? Веки дрогнули. Глаза открылись — мутные, залитые желчью. Она посмотрела сквозь него. На губах выступила чёрная пена. Степан прижал её голову к груди. Под кожей что-то шевелилось. Медленно. Методично. Как будто внутри росло дерево, проталкивая ветви между костями. Проклятие пришло из колодца. Глубокого, как горло земли. Вода в нём была чёрной и тёплой, как свежая кровь. Кто-то бросил туда тело. Не одно. Десятки. Сотни. Они не разлагались. Они плавали, сцепившись руками, и пели. Беззвучно. Так, что вибрировали кости. Степан спустился туда за Ксенией. Она упала случайно. Поскользнулась на краю. Он нырнул следом — без верёвки, без света. Вытащил. Но вода уже вошла в неё. А через неё — в него. С тех пор они бегут. От колодца. От людей, которые начали меняться. От самих себя. Ксения выгнулась. Позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Изо рта выползла чёрная нить — тонкая, извивающаяся. Она тянулась к Степану. Он отшатнулся, прижался к стене из рёбер. Нить обвила его запястье. Холодная. Живая. — Отпусти, — выдавил он. Ксения улыбнулась. Губы лопнули, обнажив дёсны. Зубы были сточены до корней. — Я не держу, — прошелестела она. Голос шёл не из горла. Из груди. Из-под рёбер. — Держит то, что внутри. Степан рванул руку. Нить натянулась, впилась в кожу. Под ней что-то толкалось. Прорастало. Он взял гвоздь и перерезал чёрную пуповину. Брызнула жидкость — не кровь, не вода. Что-то среднее. Ксения закричала. Крик был коротким, как удар. Своды собора задрожали. Кости заскрипели. Из щелей между черепами потекли струйки тёплой слизи. Пол под ногами стал мягким. Податливым. Как губка, пропитанная гноем. Степан поднял Ксению на руки. Она весила меньше мешка соломы. Кожа сползала с неё, как мокрое бельё. Под ней — не мышцы. Волокна. Белёсые, пульсирующие. Они тянулись к стенам, врастали в кости собора. Он понёс её к выходу. Двери отсутствовали. Проём зарос костяными наростами. Степан бил по ним гвоздём. Откалывались куски — тёплые, мягкие. Из сколов сочилась сукровица. Ксения обвила его шею руками. Слишком длинными. Слишком тонкими. Её пальцы вцепились в затылок. Ногти вошли под кожу. — Останься, — прошелестела она. — Здесь тепло. Степан рванулся. Кожа на затылке лопнула. Он упал, придавив Ксению. Она рассмеялась. Смех был мокрым, булькающим. Из её глаз текли не слёзы. Гной. Густой, жёлто-зелёный. Собор содрогнулся. Костяные своды начали опускаться. Медленно. Неумолимо. Как челюсти. Степан пополз. Ксения вцепилась в его ногу. Он бил её пяткой по лицу. Череп хрустнул. Она продолжала держать. Пол превратился в кашу. Степан проваливался по колено. Внизу что-то чавкало. Тёплое. Живое. Оно текло между пальцами, заползало под одежду. Он кричал. Никто не слышал. Своды коснулись его спины. Раздавили позвонки. Он распластался на Ксении. Её руки обвили его торс. Ноги — сомкнулись на бёдрах. Она вросла в него. Он — в неё. Кости собора сомкнулись. Тепло. Темно. Влажно. Через неделю собор снова разошёлся. Из трещин выпали два тела — сросшиеся, покрытые белёсыми волокнами. Они дышали. Медленно. В унисон. Из их спин росли костяные наросты. Новые стены. Новые своды.