ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ
ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ Жили у нас Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток не дал, так они любовь в дом вложили да друг в друга. Борис — мастер от Бога. Наталья — тихая, берегла мужа. Понимали друг друга без слов. Да только спокойная жизнь порой поперёк горла встаёт. Мужикам на шестом десятке кажется, что время утекает. Стал Борис хмурый ходить. А тут Татьяна из райцентра повадилась. Купила пустующий сруб, наняла Бориса. Женщина видная, яркая. И давай ему петь: — Ты гений, тебе в райцентре своё дело открывать, а ты тут старухам табуретки стругаешь! Поплыл мужик. Собрал чемоданчик, сказал Наталье: — Уезжаю, жизнь менять. Наталья ко мне в медпункт пришла — белая, как простыня. Выпила корвалол, выдохнула: — Пусто внутри, будто выжгли всё. Развелись быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна сняла мастерскую. Заказы пошли, деньги зашуршали. Только стала она требовать: — Быстрее делай, оборот нужен! Превратилась работа в каторгу. Гнал безликие шкафы, как заведённый. Приехал он прошлой зимой в сельсовет за бумажками. Зашёл ко мне — лицо серое, мешки под глазами. — Забыл, — говорит, — как река на рассвете пахнет. Там шум, пыль, клей вонючий. А Тане всё мало. А потом случилось главное. Пошёл Борис на рынок. Вдруг окликает дед Савелий из Ольховки: — Боря, помнишь, ты мне буфет с цветочками делал? Бабка померла, сижу вечером, поглажу дверцу — и словно теплом от него веет. Душа твоя в нём живёт. Борис как обухом ударило. Вспомнил свои штампованные тумбочки, крики Татьяны о прибыли. Понял, что самого себя предал. Собрал инструменты в тот же чемоданчик, ключи на стол — и на автобус. В Заречье. Приехал под весну. Грязища, ручьи. Наталья у калитки встретила, лицо строгое. — В дом не пущу, — сказала. — Слишком много вынес. Иди в старую мастерскую, печка есть, дрова в сарае. Он спорить не стал. Затопил буржуйку, вымел паутину. Стал потихоньку людям помогать — кому дом поправит, кому лавку. Детворе качели поставил. Денег не берёт. — Долги душевные раздаю. Посветлел лицом, глаза добрые. А Наталья... Женское сердце не камень. Иду я вечером мимо — она у калитки бельё снимает, а сама в сторону мастерской поглядывает, где свет горит. Вчера иду с вызова, срезала через проулок. Слышу — Борис кашляет. Зашла во двор, дверь приоткрыта. Заглядываю — он сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним миска эмалированная, полотенцем накрыта. Из-под полотенца парок — пирожками с капустой пахнет, Наташиными. Я этот запах из тысячи узнаю. Он миску руками обхватил, к лицу прижал и дышит. Такая робкая надежда в этой картине была, что я тихонько вышла — нечего чужое счастье, когда оно только-только проклёвывается, спугивать. Вот ведь как. Человеку нужно весь свет обойти, чтобы понять: главное богатство — когда есть куда вернуться и кто поставит горячую миску с пирожками, даже если ты оступился. Наталья в дом пока не зовёт, рана глубокая. Но лёд тронулся. Любовь — как старая яблоня: зимой кажется мёртвой, а пригреет солнце — почки проклюнутся. А вы смогли бы простить того, кто ушёл за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?