Недавно состоялся 1 семинар Л.И.Фусу и А.И.Коротецкой "Пациент уходит". Поделюсь с вами...
Недавно состоялся 1 семинар Л.И.Фусу и А.И.Коротецкой "Пациент уходит". Поделюсь с вами некоторыми моментами. (Часть 1) Андре Грин обратил наше внимание на то, что резкий обрыв терапии не всегда стоит читать исключительно как разрушение или негативную терапевтическую реакцию. Он выдвинул идею, что некоторые разрывы могут быть психически необходимыми. Представьте себе: та работа, что была проделана в переносе, оказалась настолько насыщенной, что психический аппарат пациента не может переварить ее в присутствии аналитика. Для того чтобы интроецировать и интегрировать полученный опыт, пациенту парадоксальным образом требуется уйти. Это разрыв ради продолжения процесса, но уже в интрапсихическом пространстве, а не в кабинете. Дональд Винникотт говорил, что для того, чтобы перейти от отношения к субъективному объекту к способности использовать объект, пациенту не обязательно физически находиться рядом с ним. Более того, внезапный уход может быть тем самым разрушительным актом, который не встречает возмездия (аналитик выживает, но уже в фантазии), и это позволяет пациенту совершить скачок в субъективации. Через разрыв он обнаруживает: «Я есть, я существую отдельно, я могу действовать автономно». Для определенных пациентов, чья сепарационная тревога слишком высока, чтобы пережить ее в переносе, такой разрыв — единственный доступный способ пережить собственную отдельность. Для некоторых пациентов это неизбежный этап их эмоционального развития. Жан-Люк Донне, исследуя границы аналитической ситуации, также признает, что даже «хорошая» аналитическая работа имеет свои пределы. Пациент может быть вынужден прервать анализ не потому, что анализ плох, а потому что дальнейшая психическая работа требует смены кадра. Это похоже на ситуацию, когда интернализованного «аналитического объекта» достаточно, но его дальнейшая переработка возможна только при столкновении с иным типом переноса, с другим аналитиком или даже вне аналитической рамки. Донне напоминает нам о смирении перед ограничениями нашей функции. Рене Руссийон напоминает, что символизация невозможна в одиночестве, она требует присутствия Другого, разделенного аффекта, зеркала. Но также, он говорит и о том, что некоторые пациенты получают доступ к процессу символизации только после прерывания контакта, как бы странно это не звучала. В психоанализе ведь нет ничего однозначного. [Возможно, дело в том, что на сеансах эти пациенты находятся под таким давлением переноса и страха поглощения, что их психика парализована. Только в ситуации разрыва, оставшись в одиночестве, они способны присвоить себе тот опыт, который был интерпсихически прожит, но не мог быть осмыслен из-за страха захвата объектом.] Жерар Бейль добавляет еще один вектор — экономический и диалектику зависимости. Для некоторых пациентов угроза осознания своей зависимости от аналитика настолько невыносима, что единственным психическим выходом, единственным способом избежать коллапса субъективности становится уход. Это их способ не превратить анализ в то, что еще Фрейд называл «бесконечным анализом» — бессознательную коллюзию, которая лишь подпитывает сопротивление, а не прорабатывает его. Парадоксальным образом, внезапный уход в таком случае — это сопротивление не анализу, а сопротивлению. Когда в терапии зарождается подобная тенденция к бесконечности, превращающаясь в тупик, наша ответственность как аналитиков — первична. Пациент, по сути, ответственен лишь за базовое соблюдение сеттинга: приходить вовремя, оплачивать сеансы и работать - говорить. Но если мы, в силу своих слепых пятен, не в состоянии уловить, что анализ принял нарциссический алюр бесконечности и перестал быть рабочим, пациенту не остается ничего иного, кроме как громко «хлопнуть дверью». В этом смысле, разрыв — это часто сообщение, которое мы не смогли услышать внутри рамки.