Мне показалось, что текст написан алыми буквами. Очень захотелось лечь. Почему мне так ...
Мне показалось, что текст написан алыми буквами. Очень захотелось лечь. Почему мне так тоскливо? Я боюсь смерти? Я болен? Я потерял кого-то близкого? И Книга мне говорит, что есть надежда, если есть вера? Я плакал, понимая, что лекарства мне не дают рыдать и кричать до рваных связок и биться головой о стены, но оставляют во мне частицу моей настоящей боли. Иначе это буду не я. Да, доктор Шаров Алексей Юрьевич, хороший человек? А потом я заснул. И во сне кудрявая девушка тихонько шепнула мне на ухо: «Смерти нет. Не плачь. Надо молиться. Помнишь колокола?». А я хотел поцеловать ее, но она ускользнула, оставив горьковатый запах неизвестных цветов. Во сне передо мной сомкнулся туман. Но за туманом - я четко слышал! - звенели колокола, все громче, громче и громче. Во сне пришли слова - Пасхальный звон. И за ними следом: «Христос Воскресе!» Часть третья. Доктор Шаров На следующий день доктор Шаров пришел до обеда. И я удивился сам себе, когда спросил: - Мне бы восстановить мои профессиональные навыки. Можно ли у вас взять интервью? Доктор, очевидно, повидал многое в своей жизни. Он принял мое предложение как должное, будто пациенты берут у него интервью каждый день. Он снял белый халат, поправил манжеты сорочки и сел в кресло, глядя на меня с легкой приветливой улыбкой. - Я готов! - сказал он и включил диктофон. - Запишем, и я потом вам отдам. Вы же захотите перевести в текст? - Да, отлично. Спасибо. Я думаю, что когда-то был неплохим интервьюером. Алексей Юрьевич отвечал на вопросы не спеша, обстоятельно. У него была очень дружная семья. Родители, два брата, дедушка с бабушкой. Он хотел в хирурги. Но детская травма позвоночника не позволяла долго стоять. И он стал психиатром. - Почему не терапевтом? - спросил я. - Потому что из моего курса никто не хотел в психиатры. В мое время отличники шли в кардиологию, эндокринологию, что-нибудь высоконаучное, в чистом халатике. А психиатрия предполагает возню по задворкам человеческих душ. А там бывает грустно, трудно и смрадно. - Разве вы не должны смотреть на человека, как на бактерию под микроскопом? Как насчет выгорания? - Нет. Чтобы заниматься человеческой душой, нужно человека очень любить. Причем не какого-то абстрактного человека, а вот этого, который сейчас перед тобой. Это не мое мнение - Божье. Мне кажется, это касается любой профессии. Просто любить. Доктор сделал такое движение рукой, будто коснулся моей головы, будто собирался погладить меня, как ребенка. Я смотрел на обручальное кольцо на его руке и завидовал ему. Ему есть, кого любить, всегда. И вдруг мне бросилось в глаза, что на моей руке есть след от кольца. Я тысячу раз разглядывал свои пальцы, чтобы понять, кто я. След от кольца был спрятан в моем сознании. Смотреть и не видеть - это как бродить в тумане. Для чего мой мозг спрятал от меня очевидное? Доктор проследил мой взгляд и очень мягко сказал: - Да, Владислав, вы были женаты. Большего я сказать не могу. Вспомните сами. - Почему мне не оставили кольцо? - глухо спросил я. - У вас был бронхоспазм. Вы выдали аллергическую реакцию на эуфиллин. Сильно отекли. Кольцо еле сняли. Это было еще до нашей клиники. Кольцо у меня в сейфе. Вам вернуть? Я отрицательно покачал головой: - Нет. Пусть будет пока у вас. Затем доктор Шаров помедлил и сказал: - Мы с вами уже подошли к новому рубежу в лечении. Когда вы кому-нибудь захотите рассказать о лечении в нашей клинике, вам скажут, что у нас очень странные методы. Здесь в вашей палате есть встроенный шкаф. Алексей Юрьевич поднялся и подошел к стене. За отодвинутой панелью было зеркало в полный рост. Я подошел к нему, огляделся и сказал: - Да, мне действительно сорок семь. А я ведь помню только двадцать три. Сергей Тимофеевич… - Уже глава медиахолдинга. Шестьдесят пять лет. Вы начинали стажером в его журнале. А теперь вы тоже величина. Сергей Тимофеевич вас очень ценит.