- Просыпайся! Надо кормить детей! Ты собираешься кормить детей?
- Просыпайся! Надо кормить детей! Ты собираешься кормить детей? Каких детей? Почему я должен их кормить? Я могу. И кашу сварить, и состряпать омлет. Где эти дети? В полусне мне чудились голоса бабушек: - Заберите у него свечу. Пальцы разжимайте. Осторожно! Мужчина, хватайте его сзади! Он падает. Вот так! - Давайте положим его на лавочку. Батюшка! Это муж. Совсем плох. - Отойдите. Кто вы? Что случилось? - это говорю уже я. И ровный мелодичный баритон: - Господи, спаси и сохрани раба Твоего Владислава… Если так, значит, это нужно принять. Значит, только в беспамятстве он сможет пережить свою беду. А потом все вспомнит. Господь поможет. Когда я первый раз это услышал, то вообще не понял, что речь обо мне. Я - Владислав? Влад или Слава? Или и то, и другое? Сколько мне лет? Сорок семь? Быть этого не может. Это слишком много. Я же совсем недавно окончил университет. Кстати, по какой специальности? Журналистика. Точно, журналистика. И кем я работаю? Неважно. Я устал. «Дни ускользали в безвременье», - мой новый поэтический опыт. Сколько было этих дней? Доктор пришел. Полноватый, мягкий, уютный, еще нестарый. Расспрашивал про самочувствие. Я попросил музыку. Мне принесли плеер с закачанным Моцартом, Чайковским и Григом. Моцарта я слушал напряженно, будто ждал чего-то неприятного, болезненного, тревожного. Нет, все произведения были легкими, светлыми. Они не погружали в пучину страстей и страхов. А потом я задремал, и мне приснилась музыка. Та же, но совсем другая. Скрипки резали мне вены. Фортепиано вбивало сваи прямо в мозг. А духовые инструменты разрывали мне барабанные перепонки. Но пришла кудрявая девушка и выключила музыку. А еще она поцеловала меня в лоб, и я чуть не умер от счастья. - Доктор, сколько я здесь нахожусь? - спросил я в следующий раз. - Около полугода, - ответил доктор. - А какой сегодня день? - Седьмое июня. - Мне очень нужно вылечиться к сентябрю. - Почему вам нужно вылечиться именно к сентябрю? - Не помню. И я хотел спросить. Это платная палата? И кто за нее платит? - Ваша работа. - Сергей Тимофеевич? - Вы помните Сергея Тимофеевича? - Да. Он хороший руководитель. - А что еще вы помните из рабочих моментов? - Я помню, как брал интервью у скульптора Савельева. Как писал его в ноутбуке, потом не мог отправить по почте и несся с дискетой через весь город, чтобы успеть к сдаче номера. - Воспоминаний о другой работе нет? - Нет. - Я принес вам еще несколько книг из вашей библиотеки. Я вижу на кровати Сенеку и Гомера. Вот Бунин, Лесков, Ремарк, Куприн. И вот - Новый Завет. Доктор Шаров положил передо мной книги. Я сразу отложил в сторону Ремарка. - Почему? - спросил доктор. - Потому что Патриция умерла. Я не буду перечитывать эту боль. Затем я отложил Лескова и сразу пояснил: - Леди Макбет - это не про любовь. Это тяжелые, больные отношения. Хочется света. Доктор внимательно смотрел, как я беру Книгу с золотым крестом на обложке. - Вы верующий? - спросил он. - Интересующийся. - А в чем разница, на ваш взгляд? - Верующий жизнь отдаст за свои убеждения. Доктор посмотрел на меня еще внимательней и вздохнул: - До ваших слов я думал о себе, что верующий. - Я всегда был максималистом в суждениях, простите. - Нет, все верно… Как вы спите? Что снится? - Красивая девушка снится. С длинными кудрявыми волосами. Во сне я люблю ее. Наверное, у меня с ней был роман. - Наверное, - Доктор погладил книгу Ремарка «Три товарища». Видно, что ждёт от меня какой-то реакции. Не понимаю какой. Доктор ушел. А я остался один на один с Новым Заветом. Я попробовал на вкус слово «завет». Оно звонкое, сочное, надежное. Но Книга не открывалась. Вернее, она открывалась кусочками. С начала я не смог ее читать. Я бездумно листал. А потом вдруг вспыхнуло: «Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек». (Ин.11,25–26).