Я закрыл глаза и представил себе… За три дня до смерти Инны я сидел с ней, не отходя ни...
Я закрыл глаза и представил себе… За три дня до смерти Инны я сидел с ней, не отходя ни на шаг. Я потерял счет дням и ночам. Во мне было надрывно-тревожное чувство цейтнота. Я читал Инночке ее любимого Бунина. Ее лицо после укола было безмятежно-спокойным, как будто никуда не нужно спешить - все и так наладится. Это могло длиться не более двух часов. И это было затишье перед бурей. Ее постель была белоснежной, а лицо пергаментно-желтым с синими прожилками под глазами. Но я не видел этого. Я смотрел в Инночкины глаза, и ее предсмертное преображение мой мозг не воспринимал. Она была той же девушкой, которую я встретил двадцать четыре года назад. Двадцать четыре года, из которых двадцать три были наполнены невероятным счастьем, а один - жаждой спасения этого счастья, бегством от смерти. Инна позвала меня стоном. Я наклонился к ней. Она прошептала: «Я люблю тебя». Это было ее заклинанием, пробуждающим ее к жизни. Она твердила мне это круглые сутки. Я целовал ее в ответ. А хотелось кричать. В тот раз я стал на колени перед ней и положил голову ей на руку, пассивно лежащую поверх одеяла. Инночка сделала усилие и погладила мне голову другой рукой. И я, убаюканный ее лаской, моментально размяк от бессонницы и усталости и отключился. А отключившись, я вернулся в то самое мгновение, когда все случилось. Фантазия была не лучше правды. Она была бордовой, как запекшаяся кровь. В мире вокруг господствует бордовый цвет. Он нависает над головой. Он выпячивается из сложных цветов. Черное не кажется черным. Оно темно-бордовое. И нет четких линий. Каждая линия кажется рваной и по краям - капельки крови. По-живому порезали нас. Как это у поэта? «Как больно, милая, как странно, Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,- Как больно, милая, как странно Раздваиваться под пилой…» И плакать не могу. Почему я не могу плакать? Моя боль с привкусом крови от искусанных губ. Со вкусом кофе. Я уже не считаю чашки. Я не могу спать. Я не должен спать. У нас плачет только Илья. Кудрявый, как Инночка, но брюнет, как я. Технарь до мозга костей ставит тихо-тихо Реквием Моцарта и рыдает в подушку. Ах, эта душераздирающая «Лакримоза»… Думает, я не слышу. Или наоборот, хочет, чтобы я услышал, чтобы мы объединились, сплелись сердцами в нашем горе. Мама сказала, что Артём не плачет. Он думает, смотрит в окно, следит за падающими листьями и парящими птицами. Он пытается снова найти свой мир, в котором теперь нет мамы. В этом мире холодно и одиноко, даже если снова начнется лето, и приедут друзья - с гомоном, хохотом, подарками, с настоящим душевным теплом. Мама сказала, что Артема надо привезти в храм на отпевание, а на кладбище - нет. Я собираюсь так и сделать. Я позвал Илью. Он пришел на кухню, испуганный, бледный. Не знает, чего от меня ждать. Я выдавливаю из себя: - Я не знаю, как я смогу завтра. Пожалуйста, держи Артема. Что бы ни случилось, на тебе Артём. Бабушка не справится. Будет много людей, незнакомое место. И мама… Помоги… Не отпускай его… Илья смотрит мне в глаза. Что там, сынок? Бордовое зарево? Он после паузы кивает. Не отпустит. Часть вторая. Амнезия Амнезия пахнет лекарствами и яблоками. В ней была тревога, неясная, как подступающая тошнота. Словно укачало меня по жизни на серпантинах испытаний. Каких испытаний? Какой жизни? Стены вокруг были белые. И стол был белым. И в этой безликой обстановке я что-то или кого-то потерял. Пусто. Потом пришла пожилая женщина в сером кардигане. Я обратил внимание на милые сережки с синими камнями. Она плакала. - Почему вы плачете, добрая женщина? - спросил ее я. - Мне положено плакать. Я - мама, - сказала она. Почему-то она пыталась заглянуть мне в глаза. А мне было никак. Я ничем не мог ее утешить. Я подумал, и съел еще одно яблоко из плетеной корзинки. Ночью мне снилась красивая кудрявая девушка. На ее каштановых волосах лежал венок с белыми и голубыми цветами. Он подчеркивал искристую синеву глаз. От девушки хорошо и терпко пахло полевыми цветами. Она строго посмотрела на меня и сказала: