Запах свежескошенной травы навсегда меня возвращает мыслями в Якшу. Лето, сенокос. По в...
Запах свежескошенной травы навсегда меня возвращает мыслями в Якшу. Лето, сенокос. По воскресеньям отдыхали. В воскресенье работали, только если дождь лил несколько дней подряд и надо было срочно спасать сено. Бабушка твёрдо верила: работать по воскресеньям — грех. Для неё это было не просто правило, а что-то вроде нерушимого закона, связующего нить между поколениями. Она в этот день тихо молилась. А дядя… Дядя был совсем другим. Не из тех, кто торопится всё переделать, чтобы потом сидеть сложа руки. У него был свой, особенный ритм: понемножку, потихоньку, но регулярно. Он мог целый день возиться с какой-нибудь мелочью — подправлять крышу, перебирать инструменты, — и делал это спокойно, без суеты, будто сам процесс и был смыслом. Я выросла похожей на него. Стараюсь никуда не бежать, ломая ноги, не гнаться за скоростью. Люблю делать всё размеренно, вдумчиво. А вот Евгений — совсем другой человек. Если он берётся за дело, то забывает про еду, про сон, про отдых. Работает без остановки и искренне не понимает, как можно иначе. Сам не устаёт — и от других ждёт такой же отдачи. Иногда смотрю на него и думаю: такие вот мы с ним разные. По воскресеньям я ходила к бабе Кате, бабушкиной сестре. Родственников по той линии теперь тоже нет. У нее был один сын, и он погиб. Потом я заходила в дом, где когда-то жили отец с Ольгой. Там уже почти ничего не осталось, только кое-где в углах лежали забытые вещи — старый платок, потрёпанная книга, пара чашек на полке. Я аккуратно перекладывала их, будто пыталась навести порядок не столько в вещах, сколько в своих мыслях. И всё ждала, детским своим умом ждала, что вот-вот приедут Ольга с Димкой, и я смогу сказать: «Я тут всё прибрала, всё на своих местах». Глупо, наверное. Но эта надежда, пусть и хрупкая, держала меня тогда на плаву... Я ждала.