В общем и целом, после учебного года, проведённого в интернате, лето в деревне казалось...
В общем и целом, после учебного года, проведённого в интернате, лето в деревне казалось каким-то странно пустым. Там, в интернате, жизнь была расписана по минутам: уроки, дежурства, мытьё посуды в трёх тазах, разговоры шёпотом после отбоя… А тут — тишина. Настоящая, густая, деревенская тишина, в которой слышно, как солнце прогревает доски на крыльце. Обычно ведь как бывает: на лето детей отвозят к бабушкам и дедушкам, и деревня оживает — смех, беготня, крики «а давай в прятки!», споры, кто первый лезет на яблоню. А у нас такого не было. Никто не привозил сюда других ребят. Иногда могла приехать Аня Мерзлякова — её бабушка жила по соседству с моей. Или Олежка, мой одноклассник, заглядывал к своей прабабушке, но это не на всё лето, а так — на несколько дней, будто забежал по пути куда-то дальше. Мы с ними встречались, болтали, бродили по тропинкам, ходили вместе за коровами. Но эти встречи были как редкие солнечные просветы в пасмурном дне — радуют, а потом снова серость. И даже эти короткие радости зависели не от нас, не от желания просто побыть вместе, а от бабушкиного настроения. Сегодня она добрая, улыбается, говорит: «Иди погуляй, только далеко не уходи». А завтра вдруг вспомнит какую-нибудь обиду, нанесённую когда-то родственниками этих самых детей, и всё — общаться мне с ними категорически запрещено. «Нечего тебе с ними водиться», — скажет строго, и спорить бесполезно. И сидишь тогда на крыльце, смотришь, как Аня машет издалека рукой, а подойти нельзя. И от этого становится особенно горько — не от запрета даже, а от того, что чья-то старая обида решает, с кем мне дружить. Фильм «Похороните меня за плинтусом» видели? Ну так там цветочки… Там хоть драма яркая, почти театральная, а тут всё буднично, серо, привычно. Обиды живут годами, передаются, как старая посуда — не потому что нужны, а потому что свои. И ребёнок между этими взрослыми чувствами — как между жерновами: вроде и не виноват ни в чём, а всё равно приходится под них подстраиваться. Я тогда не злилась на бабушку — ну, почти не злилась. Понимала смутно, что у неё своя правда, свои старые раны, которые ноют к дождю и к воспоминаниям. Но всё равно было обидно. Хотелось обычного лета — с друзьями, с играми, с тем самым счастливым хаосом, который бывает, когда детей много и они просто есть друг у друга. А вместо этого было тихое лето. Длинное, тягучее, с запахом свежескошенной травы и лёгким привкусом одиночества. Я училась дружить с тишиной, слушать, как ветер шепчет в листве, находить радость в мелочах.