Сегодня я понял, что люди врать умеют очень по-разному.
Сегодня я понял, что люди врать умеют очень по-разному. Один смотрит в пол, мямлит, будто сам себя боится. Другой прямо в глаза глядит и так складно рассказывает, что почти веришь. А потом Властояр его спросит про какую-нибудь мелочь - и всё. Человек начинает моргать, губами шлёпать, руками край рубахи теребить. С утра опять пленных водили по одному. Твердята всё по порядку спрашивал: кто, откуда, давно ли в шайке, кто привёл, что делал. Один уверял, что в обозы не ходил. Только в лагере был. А сам случайно ляпнул, с какой стороны охрану обходили при одном нападении. Властояр сразу спросил: откуда ведаешь? Тот замолчал. Вот и всё его «я только воду носил». Но был один парень, совсем молодой, едва меня старше. Говорит, в шайке меньше месяца: дрова рубил, воду таскал, за лошадьми глядел. Я сперва подумал - врёт, как все. Потом посмотрел на его руки: ладони в мозолях, ногти обломанные, на щеке ссадина свежая. И всё равно себе сказал: по рукам и по лицу не суди. Может, и воду носил. А может, заодно кому голову проломил. Потом привели мужика с раненой рукой. Он её к животу прижимает, а сам серый, мокрый весь. Повязка на предплечье грязная, тёмная от крови. Твердята спрашивает - тот только плечами пожимает. Властояр про главаря спросил, а он отвернулся к стене. Я сперва решил, что упрямится. А потом заметил: он сидит, качается чуть-чуть. Будто его ветром сдует. Позвал Санко. Он повязку размотал, понюхал, нахмурился и велел допрос прекратить. Под тканью порез оказался длинный, края красные, распухшие. Твердята спросил, будет ли тот отвечать. Санко даже головы не поднял: мол, ежли помрёт - точно не ответит. Отвели его в отдельную каморку, Санко воды принес, травы свои, чистые тряпицы. Ну, и взялся его лечить. Хоть и разбойник, да душа человеческая. Я позже к ним снова заглянул. Лиходей уж у стены сидит, в руках чашу с водой держит. Санко рядом на лавке, повязку поправляет. И разговаривает не про дела разбойные, а про то, где руку порезал да когда последний раз ел. А тот вдруг сам начал рассказывать. Оказалось, главаря многие и видели-то всего пару раз. Жил он отдельно, в пещере. Почти все приказы через двух его ближних шли - тех самых, что с ним через лаз ушли. Они говорили, какой обоз брать, куда дозор ставить, кому добычу тащить. Так что пленные, может, и правда не знают, как главаря кличут. Я велел всё записать. Санко ничего раненому не обещал, не торговался с ним. Просто выслушал. И вот поди ж ты: Властояр с Твердятой полдня людей расспрашивают, а Санко повязку поменял - и узнал больше ихнего. Вскоре и Микула заявился. Лицо у него такое было, что я сразу понял: узнал что-то. Короче, один стражник ночью, когда мы ушли, с поста уходил. Сказал, мол, мать захворала, вот он и бегал к ней. Люди Микулы тихонько проверили - мать здорова. Властояр сразу сказал: брать надо. Но я велел проследить за ним. Вдруг он еще кому-то докладывает? Микула кивнул, но мне показалось, ему самому хочется того стражника за шиворот притащить и спросить всё разом. Потом Радогост разложил передо мной бумаги и завел речь про все недочеты, что он в деятельности посадника обнаружил. Отдельно – про заставу и припасы. Отдельно - про запрет на охоту. Отдельно - про городские службы и пошлины. Нехорошую картину нарисовал. И я велел позвать Неждана. Он явился – в кафтане парадном, в кожаных перчатках. Радогост и ему все высказал. Властояр после заявил, что за такие дела посадник заслуживает острога. Радогост ответил, что нерадивый посадник и преступник - не одно и то же. И оба правы, вот в чём беда. Неждан не стал оправдываться. Стоял, слушал спокойно, видать, после вчерашнего уже смирился. Я на него внимательно смотрел, пока мои советчики спорили. Потом сказал, что посадником он больше не будет. С кормления его снимаю. Но в разбойничьем заговоре не обвиняю: доказательств нет. И из города не гоню и имущества не