всё вижу.
всё вижу. Виктор Семёнович побледнел. Но только на секунду. Потом улыбнулся: — Конечно, видите, Пётр Аркадьевич. Вы у нас орёл. Всё видите. Всё знаете. Давайте ещё тост? Ковалёв посмотрел на него. Долго. А потом сказал: — А помнишь, я тебе рассказывал про Салазара? — Про кого? — Про португальца. Диктатора. Он умер, а ему всё газеты носили. Специальные. Чтобы он думал, что всё хорошо. Виктор Семёнович засмеялся: — Ну, Пётр Аркадьевич, вы скажете. Какой Салазар? Двадцать первый век на дворе. — Двадцать первый, — согласился Ковалёв. — А газеты всё те же. Он встал. Поправил пиджак. И пошёл к выходу. На следующее утро Виктор Семёнович не нашёл на столе привычной папки. Вместо неё лежал лист бумаги. На листе — список. В списке — фамилии. Двадцать три человека. И напротив каждой — сумма. Ковалёв сидел в своём кабинете. Пил чай. Без бутерброда. В дверь постучали. Вошёл Виктор Семёнович. Бледный. С папкой. Но не с той. С другой. — Пётр Аркадьевич, я всё объясню... — Не надо, — сказал Ковалёв. — Я всё видел. Своими глазами. — Но как? Вы же... вы же не бываете на производстве... — А зачем? — Ковалёв пожал плечами. — Вы же мне газету приносили. Каждую пятницу. Красивую. С цифрами. Он отпил чай. Помолчал. Потом добавил: — Я, знаешь, тоже хорош. Тридцать лет всё сам. А как только сел в кабинет — всё. Думал, если цифры красивые, значит, всё хорошо. А цифры, они ведь разные бывают. Одни — для отчёта. Другие — для совести. Виктор Семёнович стоял. Молчал. Потом тихо спросил: — Что теперь будет? Ковалёв посмотрел в окно. Там шёл снег. Медленный, спокойный. — А теперь, Виктор Семёнович, будет правда. Неудобная. Некрасивая. Но правда. Я уже слишком старый, чтобы читать газеты для покойников. Он допил чай. Поставил чашку. И добавил: — И колбасу я больше не ем. С того самого вечера. Через месяц «Мясной двор» сменил директора. Ещё через два — прошёл проверку. Нашли нарушения. Штрафы. Но не закрыли. Ковалёв вернулся. Не в кабинет — в цех. Надел фартук. Взял нож. И снова начал делать колбасу. Ту самую, которая «лицо компании». Только теперь он лично проверял каждую партию. И каждую пятницу сам писал отчёт. Без графиков. Без процентов. Просто: «Всё честно. Всё своё. Всё настоящее». А газету для Салазара он хранил в ящике стола. На память. Чтобы не забывать, как это бывает, когда слишком долго слушаешь только хорошие новости.