Когда кончится хлеб. Рассказ
Когда кончится хлеб. Рассказ Пахло кислой капустой, мокрыми зонтами и дешевым пластиком. Очередь в «Продуктах 24» на углу Садовой задыхалась от собственной плотности. — Девушка, вы работать будете или как?! — гаркнул мужчина в кепке, стукнув по прилавку пухлым портмоне. — У меня обед кончается! Я жалобу напишу! За ним глухо заворчала женщина с авоськой: — Десять минут стоим ради двух булок хлеба! Совесть надо иметь! В наше время такого не было. Марина стояла за кассой, но ее словно здесь не было. Руки механически тянулись к сканеру, губы шептали привычное «карта у вас есть?», а пакет она свернула так криво, что батон колбасы едва не выпал на пол. На бейджике блестело имя, но глаза смотрели сквозь людей, куда-то в серую стену подсобки. Очередь копила раздражение, как дождевая вода в бочке. Каждый новый человек добавлял свою ложку яда. Пожилая дама в берете возмущалась ценами на гречку, студентка нервно теребила телефон, парень с энергетиком барабанил пальцами по жести банки. Звук получался громким, назойливым, похожим на метроном перед казнью. — Да включите вы вторую кассу! — взвизгнула студентка. — Нас тут двадцать человек! И тогда Марина подняла голову. Она посмотрела прямо на девушку-студентку, потом перевела взгляд на мужчину в кепке, на даму в берете. Ее бледные губы дрогнули. — Извините… — тихо сказала она, и голос сорвался на сиплый шепот. — Простите. Я сейчас… Она сделала шаг назад, уперлась спиной в стеллаж с леденцами и сползла по нему на корточки, закрыв лицо руками. По грязному линолеуму магазина, смешиваясь с натекшей с ботинок уличной жижей, потекли слезы. Не тихие женские всхлипы, а страшный, рваный плач человека, у которого внутри лопнула туго натянутая струна. Мужчина в кепке осекся на полуслове. Его рука с портмоне замерла в воздухе. Гневная тирада про жалобу застряла в горле. Студентка перестала терзать телефон. Даже вечно недовольная бабулька с авоськой замолчала, растерянно моргая подслеповатыми глазами. В магазине повисла оглушительная тишина, нарушаемая только гулом старого холодильника-холодильной витрины да сдавленными рыданиями продавщицы. — Мариночка… — первой очнулась женщина с авоськой. Голос у нее вдруг стал совсем другим — старым, мягким, материнским. Она неловко протиснулась вперед, положила тяжелую руку девушке на плечо. — Доченька, ты чего? Что случилось? Марина убрала руки. Лицо было красным, мокрым, некрасивым. — Мама… — выдохнула она. — Ей операцию делают. Прямо сейчас. Соседка позвонила, говорит, плохо пошло, давление падает… А заведующая смены не отпускает, некому стоять. Сказала: «Кончится хлеб — иди». Вот я и… Стою. А сама ничего не вижу, цифры плывут… Мужчина в кепке шумно сглотнул. Он посмотрел на свои дорогие часы, потом на сгорбленную спину девушки. Вся его утренняя злость, спешка и важность показались ему мелкими, стыдными. Он подошел к кассе, бросил свой портмоне прямо на ленту и начал выгребать из тележки продукты обратно в пакеты. — Так, всё, — буркнул он, ни на кого не глядя. — Закрываемся. Расходимся. — Как это расходимся? — возмутилась было дама в берете, но поймала тяжелый взгляд мужчины и осеклась. Студентка молча подошла к Марине, помогла ей встать, крепко обняла и сунула в карман фартука бумажную салфетку. Парень с энергетиком просто поставил банку на полку с чаем и вышел, придержав дверь для старушки. Очередь, которая минуту назад готова была разорвать продавщицу на части, начала стремительно таять. Люди выходили молча, стараясь не звенеть ключами и не хлопать дверью. Кто-то оставил недоплаченную шоколадку на прилавке. Женщина с авоськой осталась последней. Она купила свои две буханки черного, отсчитала мелочь дрожащими пальцами и положила поверх сдачи мятую пятисотку. — Это тебе, дочка. На такси до больницы. Беги давай, нечего тут. Витя, — крикнула она грузчику, курившему у черного входа. — Проводи Марину, машину вызови!