— Ну-ну, — протягивал он. — И для кого ты там такая красивая? Или опять к своей подруге... — 24 июня 2026 г. в 03:00:41.027
— Ну-ну, — протягивал он. — И для кого ты там такая красивая? Или опять к своей подруге Наташке? Там тоже, небось, разведёнки собираются, обсуждают нас, мужей. А свекровь снова вторила ему: «Нормальная женщина в декрете должна о ребёнке думать, а не о нарядах. Это стыдно, когда молодая мать перед зеркалом крутится, а дитё голодное или в грязном ползунке ходит». И в эти моменты мне казалось, что после родов я перестала быть Екатериной. Я стала «мамой Вани», «хозяйкой дома», «женой Максима» — набором функций, которые должны выполняться безотказно, но без права на личность. Словно я должна ходить в старом растянутом халате, с нечёсаной головой и потухшими глазами — и тогда меня никто не заподозрит в том, что я ещё жива. Однажды — я запомнила этот день так ярко, будто он был вчера — я собралась к родителям. Обычный день, обычные сборы. Я взяла Ваню, посадила в коляску, а сама накрасила ресницы, одела джинсы, светлую блузку, которую мне мама подарила на день рождения, и слегка подвела глаза. Я просто хотела выглядеть нормально, как все женщины, у которых есть хоть какая-то жизнь за пределами кухни и детской комнаты. Максим сидел в кресле, листал что-то в телефоне, но как только я вышла из спальни, он поднял голову и окинул меня таким взглядом, будто я собралась на выпускной вечер. — Ничего себе, — протянул он, откладывая телефон в сторону. — А это мы куда так нарядились? Слушай, ты выглядишь так, будто на свидание собираешься. Я серьёзно. Джинсы, блузка, ресницы — а где ребёнок? Его ты тоже с собой берёшь или он будет мешать твоему образу? Я застыла на пороге, чувствуя, как от обиды перехватывает горло. — Максим, я еду к маме. Ты прекрасно это знаешь. Я просто оделась, чтобы выглядеть опрятно. Неужели женщина обязана выглядеть плохо только потому, что она сидит дома с ребёнком? Почему я должна ходить, как чучело? Я что, перестала быть человеком? Он не ответил. Он только хмыкнул, снова взял телефон и пробормотал себе под нос что-то вроде «опять начинается». Мне вдруг стало отчаянно холодно, хотя в комнате было тепло. Я посмотрела на него и подумала: «Господи, я ведь не замечала раньше, что он ревнив. Мы столько лет прожили вместе, а я и не знала, что меня так легко обвинить в измене только за то, что я надела джинсы и накрасила ресницы». Я вышла из квартиры, тихо закрыв за собой дверь, и, пока спускалась по лестнице, слышала, как Ваня что-то радостно лопочет в коляске. Я смотрела на него и улыбалась, но внутри у меня всё сжималось от мысли, что дома меня ждёт только одно — новые насмешки, новые подозрения и ощущение, что я угодить не могу. Никогда. Потому что если дома не убрано или ужин не готов — я плохая хозяйка. Если я слежу за собой — я сразу становлюсь подозрительной, разряженной, почти изменяющей. И получается, что я хожу по замкнутому кругу, из которого нет выхода. Самое обидное во всей этой ситуации — даже не сами обвинения, а то, насколько легко они звучат из уст человека, который ни разу не оставался с трёхлетним ребёнком на целый день. Максим искренне считал, что у меня полно свободного времени, что декрет — это что-то вроде долгого отпуска, где можно и сериалы смотреть, и в соцсетях сидеть, и при этом дом сверкает чистотой, а на плите всегда дымится горячий ужин. Он не представлял, как это выглядит на самом деле: вскипающий суп на плите, который вот-вот убежит, игрушки, разбросанные по всей квартире, переполненная стиральная машина и маленький человек, способный заплакать в любую секунду, потому что машинка у него не та, или не хочет есть, или просто устал. Я всегда хотела спросить его: ты когда-нибудь пробовал варить суп, слушая, как кто-то в соседней комнате бесконечно зовёт тебя и требует внимания? Но Максим считал, что в этом нет ничего сложного. Он сам так говорил не раз.