ЕКАТЕРИНА, 29 ЛЕТ. МУЖ ЗЛИТСЯ, ЧТО Я КРАШУСЬ В ДЕКРЕТЕ — 24 июня 2026 г. в 03:00:20.033
ЕКАТЕРИНА, 29 ЛЕТ. МУЖ ЗЛИТСЯ, ЧТО Я КРАШУСЬ В ДЕКРЕТЕ Меня зовут Екатерина, мне двадцать девять лет, и мы живём в небольшом городе, в обычной двухкомнатной квартире на окраине, где каждый день похож на предыдущий. Моему сыну Ване недавно исполнилось три, и я в декрете с самого его рождения — это был мой осознанный выбор, хотя сейчас я всё чаще задаюсь вопросом, был ли он правильным. Весь дом лежит на моих плечах: готовка, уборка, стирка, бесконечные игры и занятия, беготня по поликлиникам и магазинам. Казалось бы, я должна чувствовать себя нужной и полезной, но вместо этого я всё чаще ловлю себя на мысли, что превратилась в функцию, а не в человека. И хуже всего то, что мой собственный муж, Максим, смотрит на меня именно так — как на приложение к дому и ребёнку, которое не имеет права на личные желания и уж тем более на то, чтобы выглядеть хорошо. Он мог войти на кухню, даже не поздоровавшись, и с порога начать перечислять претензии. Я помню это утро особенно отчётливо: Ваня только что разлил кашу на фартук, я успела сменить ему пижаму, и мы сидели за столом, пытаясь дожевать уже остывший завтрак. Максим стоял у зеркала в коридоре, завязывал галстук и, не оборачиваясь, бросил: — Знаешь, у тебя, наверное, полно свободного времени, пока я на работе. Сидишь тут целыми днями, а выглядишь так, будто тебе уже под сорок. Уставшая какая-то. — Макс, я только что убрала после Ваньки, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И вообще, я за собой слежу. Я даже вес после родов привела в норму, и без всяких фитнес-клубов. Это было непросто, между прочим. — Да ладно? — он усмехнулся, поправляя воротник рубашки. — И зачем тебе тушь и помада в декрете? Ты в магазин собралась или на свидание? Только не говори, что тебе это нужно, чтобы ребёнка в песочнице водить. Смешно, честно говоря. Я промолчала. Сказать ему, что я крашу ресницы для себя, чтобы не чувствовать себя серой мышью? Что мне надоело смотреть на своё отражение в зеркале и видеть там потухший взгляд? Он бы не понял. Он вообще перестал понимать что-то, что касается меня. А свекровь, Людмила Петровна, всегда поддерживала его в этом. Как-то, когда она пришла к нам в гости и увидела, что я накрашена, она покачала головой, села на диван и начала рассуждать, не скрывая осуждения. Я слышала каждое слово, потому что она говорила достаточно громко, хотя мы сидели на кухне: — Вот скажи мне, Максим, разве нормальная женщина в декрете будет краситься, ходить по дому с накрашенными ресницами? Это же верный признак того, что она на стороне кого-то ищет. Если она сидит с ребёнком, она должна думать о ребёнке, а не о том, как накрасить глаза. — Мам, ты серьёзно? — Максим только усмехнулся в ответ, но я видела, что он воспринял её слова как истину. — Я и сам ей говорил, что это лишнее. А я в тот момент стояла у плиты, мешала суп, и руки у меня дрожали — не от злости, а от какой-то глухой безысходности. Мне хотелось выкрикнуть им обеим, что я хожу с ребёнком к врачу, в магазин, к своим родителям за двадцать километров, и почему я не могу просто выглядеть опрятно? Но я промолчала. Потому что знала: если скажу хоть слово, меня обвинят в истерике. И это стало закономерностью — любое моё желание выглядеть хотя бы прилично вызывало у Максима подозрения, а у свекрови — едкие замечания. Та же история была с одеждой. Я могла надеть новую светлую кофту, которую я купила на распродаже за смешные деньги, и тут же слышала: — И куда это ты так вырядилась? — Максим окидывал меня взглядом с головы до ног, и в этом взгляде было столько скрытой ревности, что мне становилось не по себе. — Я к маме еду, ты же знаешь, — напоминала я, пытаясь сохранить спокойствие.