— Долгая история, — вздохнула Женя, — пожар был на фабрике, и погиб человек. Но я не ве... — 5 августа 2026 г. в 05:20:01.857
— Долгая история, — вздохнула Женя, — пожар был на фабрике, и погиб человек. Но я не верю, что была виновата. Просто так решил суд. Повисло молчание. Дети переглянулись, и в их взглядах было что-то новое — недоверие смешалось с сочувствием. — Тяжело там, наверное, да? — наконец сказала Полина, и в голосе девочки прозвучала искренняя жалость. — Тяжело, — согласилась Евгения, — но у вас, я тоже гляжу, не сахар. Она поднялась с корточек, отряхнула мокрый подол пальто и оглянулась по сторонам, прикидывая, куда можно пойти. — Пойдёмте, провожу вас домой. Поздно вообще-то, а вы одни по улицам с чужими машинами возитесь. Дети переглянулись и, поколебавшись, кивнули. Они двинулись по вечерним улицам, и Евгения заметила, как Денис то и дело оглядывается, проверяя, не следят ли за ними. Свернув на соседнюю улицу, они прошли мимо небольшой пирожковой — стеклянной будки с жёлтой вывеской «Горячие пирожки». Из открытой форточки тянуло тёплым, сдобным духом, и Женя остановилась. — У меня вроде было немного денег, — сказала она и нашла в кармане несколько мелких купюр — жалкие остатки заработка в швейной мастерской. — Пойдёмте, куплю вам чего-нибудь горячего. Поди весь день не ели. Денис хотел было гордо отказаться, но Полина уже смотрела на витрину с плохо скрываемым голодным блеском в глазах. Брат, вздохнув, сдался, и они зашли внутрь. В пирожковой было тесно и жарко от печей, пахло дрожжевым тестом и жареным луком. Толстый владелец за прилавком — мужчина лет пятидесяти в несвежем фартуке — покосился на Женю с каким-то странным прищуром, но ничего не сказал, просто отсчитал сдачу и выложил на прилавок три пирожка с капустой и три стакана чая. Дети накинулись на еду жадно, обжигаясь, но не сбавляя темпа — так едят те, кто по-настоящему проголодался. Полина, откусив кусок, вдруг замерла и протянула недоеденный пирожок Денису. — На, ешь, я больше не хочу. — Сама ешь, — буркнул мальчик, отталкивая руку сестры, — мне тоже хватит. Евгения смотрела на эту маленькую сценку — двух голодных детей, старающихся уступить друг другу последний кусок, — и чувствовала, как внутри что-то сжимается до боли. Она вспомнила себя в их возрасте, вспомнила, как делила последний кусок хлеба с мамой, стараясь, чтобы той досталось как можно больше. — Ешьте оба, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хватит на двоих, не переживайте. Когда с едой было покончено, Женя проводила ребят до дома — обычной панельной девятиэтажки на соседней улице. У самого подъезда Полина вдруг остановилась, потупив взгляд. — Вы больше не ходите, ладно? Если Валентина увидит в окно, что мы с чужой тётей пришли, ругаться будет. Скажет, опять где-то шлялись. Евгения понимающе кивнула, хотя внутри что-то болезненно сжалось от того, насколько привычно и буднично прозвучали эти слова в устах маленькой девочки. — Хорошо, — сказала она, — идите, берегите друг друга, а папу навещайте почаще. Говорят, кома иногда отступает, если рядом близкие люди разговаривают и держат за руку.