— Я не поджигала, ты же знаешь. — 4 августа 2026 г. в 06:39:27.781
— Я не поджигала, ты же знаешь. — Уже неважно, знаю я или не знаю. Дело закрыто. Был приговор. Всё, хватит об этом. — Роман оглянулся на дверь, за которой продолжался праздник. — Слушай, я тебе по-хорошему говорю. Не порти мне жизнь. Меня Баркасов замом взял не просто так. Я на его дочери женюсь — на Лене. Свадьба уже через месяц. Если ты сейчас устроишь скандал или вздумаешь ещё раз сюда явиться, я позвоню в полицию, скажу, что ты меня преследуешь, и тебя обратно в колонию упекут. И плевать мне будет, что там с тобой станет. Женя смотрела на человека, которого когда-то любила больше жизни, и не узнавала в нём ничего родного. Перед ней стоял самодовольный мужчина, думающий только о собственном благополучии, готовый растоптать всё, что их связывало, ради карьеры и денег. — Женя, уходи, не мешай. И с этими словами он полез в карман пиджака, вытащил несколько тысячных купюр, смял и сунул ей в руки. — Держи, на первое время хватит. Устраивайся сама как-нибудь. Не дожидаясь ответа, Роман скрылся за дверью, откуда снова хлынули музыка и смех. Евгения осталась одна на лестничной площадке. Слёзы текли по щекам сами собой, она даже не пыталась их вытереть. Купюры выскользнули из занемевших пальцев и упали на ступеньки. Не заметив этого, она шагнула мимо вниз к выходу. Охранник у турникета проводил её долгим, почти сочувствующим взглядом, но ничего не сказал. На улице уже сгустились сумерки. Дождь не прекращался, но Женя, кажется, больше не чувствовала холода. Внутри стало пусто, тихо. Она добрела до ближайшей лавочки и села, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Мимо шли люди с зонтами, спешили домой, к тёплому свету окон, к ужину, к семьям, а у неё не осталось ничего: ни дома, ни мужа, ни будущего, о котором можно было бы думать без страха. В этот момент, словно по иронии судьбы, память услужливо потянула её назад, туда, где всё только начиналось, когда она ещё верила, что жизнь может быть доброй и справедливой. Своего отца, Алексея Николаевича Соколова, Евгения почти не помнила. Он был пилотом вертолёта на северных линиях, доставлял грузы туда, куда не доходили дороги. Отец погиб, когда Жене было шесть — вертолёт рухнул при заходе на посадку в тайге во время сильного бурана, он вёз оборудование для буровой, и тело искали почти три недели. Мама, Екатерина Алексеевна, после его гибели надломилась изнутри. Она работала швеёй на местной фабрике, но вскоре потеряла работу, и чтобы прокормить дочь, устроилась уборщицей в школу, где училась Женя. Дети в классе быстро подхватили это унижение и превратили его в оружие. «Дочь поломойки» — так звали Женю за спиной, а иногда и в лицо, не стесняясь. Она приходила домой, забиралась в комнате и плакала в подушку, чтобы мама не видела. Именно тогда, чтобы отвлечь дочку и хоть немного её порадовать, Екатерина Алексеевна начала учить её шитью. По вечерам они садились рядом за старую машину «Подольска», и женщина показывала, как класть строчку, как выкраивать по лекалу и подгонять платье по фигуре. Это стало их общим языком, тем немногим, что связывало мать и дочь крепче любых слов утешения. К старшим классам Евгения уже шила себе сама, и одноклассницы, ещё недавно дразнившие её, начали с завистью спрашивать, где она достаёт такие наряды.