— Я писал, — упрямо повторил Виктор. — Каждую неделю, целый год, в каждом письме на нор...
— Я писал, — упрямо повторил Виктор. — Каждую неделю, целый год, в каждом письме на норильский адрес печатными буквами. Умолял приехать. В комнате в бараке снял шторы и повесил те, что ты любила. Не знаю, почему они не дошли, но я её не бросал. Виктор смотрел на неё в зеркало так, будто боялся моргнуть и потерять. Стрижка заняла час, и больше они не проронили ни слова, но тишина между ними не была тягостной. Расплачиваясь, отец оставил щедрые чаевые, задержался у двери и сказал: — Ты очень на неё похожа. Такая же красивая. В субботу Лариса с Артёмом поехали в Калиновку. Матери дома не оказалось. Соседка сказала, что та уехала в райцентр на рынок продавать козий сыр. — Артём, пошли на чердак, — решительно сказала Лариса. — Нужно кое-что проверить. Чердак пах сушёной мятой и пылью. В углу под скатом крыши стоял огромный окованный железом сундук покойного деда. Мама после смерти Никифора Степановича так и не решилась его разобрать. Лишь закидывала сверху старые зимние вещи. Они стянули сверху пыльные тулупы и валенки, откинули тяжёлую крышку. Внутри лежали старые инструменты, пожелтевшие газеты, мотки проволоки. — Мам, ищи на дне, — подсказал Артём, светя фонариком. — Если что-то спрятали, то на самом дне. Под куском брезента пальцы нащупали что-то плотное. Это была толстая пачка конвертов, туго перевязанная бечёвкой, марки старого советского образца. На верхнем стоял штемпель: Норильск, 14 февраля 1984 года. Кому? Захаровой, Валентине Никифоровне. Их было больше сорока, и ни один не был распечатан. Под бечёвку был заткнут сложенный вдвое тетрадный лист. Почерк деда Никифора, корявый, с сильным нажимом. «Валечка, если найдёшь, прости. Я вдовец. Ты у меня одна осталась радость. Как представил, что ты за этим Виктором на край света в мерзлоту уедешь, а я тут один помирать буду? Потемнело в глазах. Я Нюрку-почтальоншу просил мне лично в руки его письма отдавать. Думал, поплачешь и забудешь, за местного выйдешь. А когда узнал, что ты в тягости от него, так стыдно стало, что духу не хватило признаться, что я всю жизнь твою сломал. Пожалуйста, не проклинай отца». Лариса опустилась на пыльный пол, прижимая пачку к груди. Две сломанные судьбы из-за страха одиночества одного старика. — Что это, мам? — Артём присел рядом. — Там жизнь, сынок, — тихо сказала Лариса. — Жизнь, которую у нас украли. Вечером, когда Валентина Никифоровна вернулась с рынка, Лариса молча положила пачку писем на кухонный стол, сверху записку деда. — Это что? — мама нахмурилась, доставая очки. — Это от Виктора. Мы нашли их в дедовом сундуке. Валентина побледнела так, что почти слилась с белёной стеной, прочитала записку отца, медленно опустилась на стул, затем дрожащими пальцами разорвала край первого конверта. «Валечка, родная моя, — писал Виктор из далёкого восемьдесят четвёртого. — Здесь морозы страшные, но я устроился. С каждой получки откладываю тебе на золотое кольцо, как и обещал. Почему не отвечаешь? Жду каждый день». Она открыла второе. Третье. В одном из них он писал, что снял тёплую комнату в бараке и повесил синие шторы, которые она так любила. В другом умолял прислать хотя бы телеграмму. Жива ли, здорова ли. Последнее письмо было датировано весной восемьдесят пятого. «Валя, я был в отпуске. Боря мне сказал, что у тебя давно уже своя жизнь. Ты просила тебя не искать. Если разлюбила, я пойму. Сердцу ведь не прикажешь, но я всегда буду тебя ждать. Твой Виктор».