— Он весь почернел, напился у нас на кухне, плакал, а потом вернулся на свой север и та...
— Он весь почернел, напился у нас на кухне, плакал, а потом вернулся на свой север и там остался. Женился со временем, дочка у них родилась. А полгода назад… — Борис медленно достал из кармана рубашки сложенный вчетверо лист. — Письмо мне прислал. «Боря, выхожу на пенсию. С женой мы два года как разошлись. Дочь взрослая, своя жизнь у неё. Возвращаюсь в родные края и первое, что сделаю, найду Валю. Хочу посмотреть ей в глаза и спросить, почему она тогда всё оборвала. Всю жизнь забыть её не могу». Борис бросил письмо на стол, как ядовитую змею. Галина Петровна смотрела на этот листок, словно видела его впервые. И Лариса поняла: муж прятал его от неё все полгода. — Как прочитал, всё у меня внутри оборвалось. Приедет Виктор, найдёт её, узнает, что у него дочь есть, и что я ему жизнь сломал своим молчанием. Вот и достал ту карточку. Сидел ночами, смотрел и думал: «Сейчас сказать или в могилу эту тайну унести». Галина Петровна вдруг странно всхлипнула, а потом засмеялась. Смех был сквозь слёзы. Она подошла к мужу и прижала к себе его седую голову. — Дурачок ты мой старый. Сорок четыре года в браке, а ты меня так и не узнал. Да рассказал бы мне всё, и я бы не ревновала, помогла бы. А я-то, дура старая, накрутила себя, что ты по первой любви сохнешь, всю пенсию в салон отнесла, стричься под неё уже захотела. Борис впервые за полгода поднял руки и крепко, до хруста, обнял жену, уткнувшись лицом в её передник. Наталья стояла у стены, вытирая слёзы. Лариса тихо поднялась. Ей больше ничего не нужно было слышать. У неё был отец. Не пустое «был да сплыл», а человек, который любил её маму, писал ей письма, затерявшиеся где-то в снегах Норильска. — Хранить фотографию, Борис Аркадьевич, — мягко сказала она. — А Виктору звоните? Думаю, мама за сорок лет тоже устала от своей гордости. На следующее утро в «Локон» робко вошла Наталья с огромным «Наполеоном». Она извинилась перед всеми мастерами, наотрез отказалась забирать деньги за стрижку. Мама их честно заплатила и долго обнимала Ларису на прощание. Борис Аркадьевич решил не нарушать клятву без спроса и в среду приехал в Калиновку. Разговор на старой веранде вышел тяжёлым. Валентина Никифоровна сначала кричала, потом плакала, потом долго сидела, глядя в одну точку. — Делай, что хочешь, — бросила она наконец. — Всё равно уже всё разворошили. И в тот же вечер Борис позвонил брату. А вот для Ларисы последствия оказались горькими. Мама обиделась на неё, причём серьёзно. Она бросала трубку и перестала отвечать на звонки — чувствовала себя преданной, не готовой к тому, что дочь ворошит прошлое, которое она столько лет пыталась похоронить. Лариса места себе не находила, переживая ссору с самым близким человеком. Она понимала маму и всё равно не могла жалеть о том, что правда вышла наружу. Но жизнь не давала передышек. Сосновск — городок небольшой, слухи разносились быстрее кругов по воде. Кто-то из соседок приметил, как доктор Савельев провожал Ларису до дома и как долго они смеялись у подъезда. Весть дошла и до Олега. В четверг вечером телефон Ларисы зазвонил. — Ну привет, невеста, — в голосе бывшего мужа слышалась издёвка. — Слушок прошёл. Ты себе докторишку подцепила. Хорошее дельце. Раз теперь есть кому тебя содержать, давай решать вопрос с сыном. Артёму через месяц шестнадцать. Нам опять не хватает. Двадцать тысяч надо. Скидывай на карту. В копилку пойдёт. Лариса замерла. Семь лет она терпела эти звонки, теша себя иллюзией, что покупает сыну внимание отца. Но сейчас, после истории с мамой, после того, как она увидела, сколько бед приносит ложь во спасение, ей вдруг стала очевидна вся мерзость происходящего. — Нет, Олег, ни копейки больше не будет. Хочешь подарить сыну мопед — заработай и купи. Хочешь быть отцом — будь им бесплатно.