Двадцать лет он ездил в пустой дом и возвращался с двумя билетами.Кассирша считала его ...
Двадцать лет он ездил в пустой дом и возвращался с двумя билетами.Кассирша считала его чудаком, пока незнакомка не назвала имя её умершей матери По пятницам в 19:40 Григорий Павлович подходил к кассе и говорил: — Два до Берёзовки. Рядом. Первые три раза Вера спрашивала, кто поедет по второму билету. Он отвечал: «Мало ли», убирал оба билета в нагрудный карман и один шёл к автобусу. Зимой в Берёзовке оставалось человек сорок. Автобус добирался туда полтора часа и возвращался утром. Григорий ездил каждую неделю, хотя водитель уверял, что его дом давно заколочен. — Может, на могилу, — предположила напарница. — На кладбище — с ночёвкой? Вера перестала гадать: на автостанции и без того хватало странностей. В последнюю пятницу января пошёл ледяной дождь. Рейсы задерживали. Григорий пришёл мокрый, без шапки и впервые попросил один билет. — А второй? — не удержалась Вера. Он положил на стойку старую кожаную перчатку. — Не надо больше. Пока она оформляла билет, он кашлянул, опёрся о стекло и сполз на пол. Перед отъездом скорой он ухватил Веру за рукав: — В кармане записка. Если придёт — отдайте. — Кто? — Нина. Рейс отменили. После одиннадцати Вера нашла записку в подкладке перчатки: «Нина Андреевна Соловьёва. Если спросит про Берёзовку, скажите: ключ под левым наличником. Я ждал, пока мог». Григорий выжил, но молчал. Записку Вера убрала в ящик. Через месяц перед кассой остановилась женщина лет шестидесяти: серое пальто, чёрная перчатка на правой руке и коричневая кожаная — на левой. — До Берёзовки билет есть? — На какое число? — На сегодня. Последний рейс. Вера достала перчатку. Женщина увидела её, но руки не протянула. — Где он? — В областной больнице. Вы Нина Андреевна? — Была когда-то. Автобус уже подали. Вера протянула записку. — Он велел сказать: ключ под левым наличником. — Значит, дождался, — тихо ответила Нина. В Берёзовку приехали затемно. Нина уверенно дошла до дома. Под наличником лежал ключ. Внутри стояли две кружки, в печи лежали сухие щепки. Григорий готовил дом к чьему-то приходу. В буфете Нина нашла коробку с письмами Ларисе — по одному на каждый год с 1983-го. Ни одно не было отправлено. — Он всегда много писал и мало говорил, — сказала Нина. На верхнем конверте стояла дата прошлого декабря и имя Веры. В письме Григорий сообщал, что приходится ей дедом. Не просил о встрече и не объяснял молчания. Писал о доме и сундуке с мамиными школьными тетрадями, которые забрал из интерната. В конце было: «Если не захотите знать нас, дом всё равно ваш. Ларисе от нас не досталось ничего, кроме путаницы». — Он знал, кто я. Каждый раз подходил к моей кассе и молчал. — Гриша умел ждать так долго, что ожидание начинало казаться поступком. Вера нашла на чердаке сундук. В тетради за восьмой класс мама написала: «Мои родители — неизвестные хорошие люди. Я предпочитаю думать, что они не смогли меня найти». — Она оставила вам удобную версию, — сказала Вера. — Вижу. — Я не знаю, что с вами делать. — Ничего. Утром уедем. Ночью они спали в разных комнатах. Утром автобус не пришёл: ждать до вечера. Вера позвонила в больницу — Григорий пришёл в сознание. Через час они говорили с ним по видеосвязи. Он не мог произносить слов, только двигал пальцами здоровой руки. Увидев Нину, дважды постучал по одеялу. Она ответила двумя ударами по столу. — Это у вас что? — спросила Вера. — Наш старый сигнал, — сказала Нина. — «Я здесь». Перед отъездом Вера положила в коробку два билета — свой и Нинин. На следующей неделе Григория перевели на реабилитацию. Нина уехала к нему. В пятницу в 19:40 никто не появился. Вера купила два билета до областного центра и один положила в нагрудный карман — рядом с коричневой кожаной перчаткой, которую Нина оставила ей на хранение. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!