суровая мать, пытаясь делать дочери выговор, обычно заражалась её смехом и заканчивала ... — 27 сентября 2026 г. в 03:43:06.782
суровая мать, пытаясь делать дочери выговор, обычно заражалась её смехом и заканчивала разговор поцелуями. Однажды Алексей сказал сестре, что ей непременно нужно выступать на сцене, будет очень смешно. В ответ прозвучало неожиданно серьёзное: великая княжна не может играть в театре, у неё другие обязанности. Но в жизни эта обязанность почему-то не мешала ей быть всеобщим «солнечным лучом» — так Анастасию называли не только за весёлый нрав, но и за умение разгонять морщины на лицах окружающих. Учёба не слишком интересовала её. Грамматику княжна ненавидела, писала с ошибками, а арифметику откровенно называла «свинством». Однажды она попыталась подкупить учителя английского языка букетом цветов, надеясь, что он поставит ей лучшую отметку. Преподаватель устоял, и Анастасия, не растерявшись, отдала цветы учителю русского. Зато чтение было для неё настоящей страстью: Шиллер, Гёте, Мольер, Диккенс, Шарлотта Бронте. Она любила рисовать, шить, вязать, увлекалась фотографией и собирала собственные снимки. С братом играла на гитаре и балалайке, а с матерью — на рояле в четыре руки, исполняя Шопена, Рахманинова и Чайковского. Когда началась Первая мировая война, Анастасия, как могла, поддерживала раненых в госпиталях: давала им импровизированные концерты и старалась шутками отвлечь от боли. Казалось, её задор невозможно погасить. Даже когда Романовы оказались под арестом в Тобольске, Анастасия продолжала находить поводы для радости. В письме сестре Марии на пасхальной неделе 1918 года она рассказывала, как украсили к празднику иконостас, поставили ели и цветы, как каталась на качелях и однажды так удачно упала, что потом с восторгом пересказывала это падение сёстрам, пока они не застонали. Погода стояла такая, что хотелось кричать от счастья, княжна загорела сильнее всех и спешила поделиться этой мелочью с любимой сестрой, словно мир не рушился вокруг. Даже когда их повезли из Тобольска в Екатеринбург, она умудрялась смотреть на происходящее с улыбкой. Сестёр везли в запертых каютах, доступа к ним не было даже у врача; маленький Алексей ехал отдельно, с денщиком Нагорным. После парохода был специальный поезд. В письме подруге Анастасия описывала эту дорогу почти как забавное приключение: они очень устали, потому что не спали всю ночь, на каждой станции приходилось задёргивать занавески, чтобы никто не увидел царских детей. На одной из остановок, когда ей всё-таки удалось выглянуть наружу, к окну подбежал мальчик и, увидев коротко стриженную фигуру, попросил газету, назвав её «дядей». Пришлось объяснять, что она тётя, а не дядя, и что газеты у неё нет. Солдаты, услышавшие этот разговор, долго смеялись вместе с княжной. Альбом был с ней все эти годы: в Петергофе и в Александровском дворце, на яхте «Штандарт» в Балтийском море и в Ливадии, в Крыму, в Ставке в Могилёве, в Тобольске и в последнем пути. В конце семнадцатого года в нём почти не осталось новых стихов и поздравлений — только молитвы о тех, кто остался в Петрограде, в Крыму, кто был дорог и навсегда потерян. Семнадцатилетняя княжна словно собирала силы, чтобы не провалиться в отчаяние вместе с тонущим миром. Её смерть была мучительной. Во время расстрела в ночь на семнадцатое июля 1918 года пули не сразу остановили Анастасию: в корсет её платья были зашиты фамильные украшения, которые должны были помочь выкупить свободу, а вместо этого сыграли роль брони. Добивали княжну штыками и прикладами. В комнате, где жили сёстры, потом нашли её последний рисунок — качели, висящие между двух берёз. Этот образ оказался пророческим: жизнь девочки оборвалась стремительно и незавершённо, как взмах качелей на полпути. После гибели семьи молва отказывалась верить в смерть Анастасии. Позже появились самозванки, объявлявшие себя великой княжной, а одна крупная студия превратила её судьбу в коммерческую сказку. Но настоящая Анастасия осталась в пожелтевших страницах альбома, в смешных историях, рассказанных ею самой, и в умении радоваться даже