несколькими словами. Солдаты их прогоняли, а однажды Трубецкую ударили. После этого жен...
несколькими словами. Солдаты их прогоняли, а однажды Трубецкую ударили. После этого женщины отправили жалобу в Петербург. Несмотря на разные характеры и жизненные пути, декабристки стали близкими. Полина Гёбль приехала к Анненкову под именем мадемуазель Полины. Власти позволили ей соединить судьбу с сосланным декабристом. На венчание жениха выпустили без кандалов, но сразу после церемонии их снова надели, и его увели обратно в тюрьму. Полина была стройной, красивой, живой и весёлой. За её лёгкостью скрывалось серьёзное решение: оставить родину и самостоятельную жизнь ради любимого. С особой теплотой узники говорили об Александре Григорьевне Муравьёвой, супруге Никиты Муравьёва. Её называли святой и повторяли, что она «умерла на своём посту». Воспоминания декабристов полны слов благодарности и восхищения. Даже Волконская и Анненкова, столь разные и строгие в суждениях, одинаково высоко ценили её стойкость. Когда каторжан переводили из Читы в Петровский завод, к женщинам присоединились жёны Андрея Розена и Алексея Юшневского. В сентябре 1831 года приехала Камилла Ле-Дантю, невеста Василия Ивашева. Их свадьба прошла спокойнее, чем венчание Анненковых: жених был без кандалов, вошёл в церковь с шаферами, а после молодые угощали гостей чаем и обедом. Но счастье не продлилось долго. Камилла родила четверых детей, простудилась и умерла. Через год скончался и её муж. Женщины помогали узникам не оказаться в полной изоляции, к которой стремились власти. Николай I хотел, чтобы имена осуждённых забыли, а жёны оставались связью с внешним миром. Приехав в Сибирь, Александра Муравьёва передала Ивану Пущину сквозь тюремную решётку стихи его лицейского друга Александра Пушкина. Строки «во глубине сибирских руд» дали декабристам понять: о них помнят и им сочувствуют. Родные и друзья присылали письма и посылки, но самим заключённым отвечать запрещали. Переписываться они могли лишь после выхода на поселение. Женщины находили способы обходить запрет: писали от своего имени, иногда переписывали мужнины слова, принимали корреспонденцию и передавали её адресатам, заказывали газеты и журналы. За неделю каждая могла написать десять или даже двадцать писем. Хлопот было столько, что собственным детям и родителям оставалось совсем мало строк. Александра Давыдова объясняла дочерям, оставленным у родных, почему не может писать часто и подробно: «Не сетуйте на меня, добрые, бесценные мои Катя, Лиза, за краткость письма моего». Она рассказывала, что забот и писем, которые следовало отправить с почтой, накопилось слишком много. Декабристки добивались более мягких условий для заключённых, обращаясь и к властям Сибири, и к петербургским чиновникам. Старые знакомства в столице, а порой и личные связи с царём помогали противостоять произволу тюремной администрации. Молодым образованным женщинам удавалось находить общий язык как с чиновниками, так и с уголовниками. Они поддерживали павших духом, успокаивали встревоженных и старались утешить тех, кому было тяжело. Когда женщинам разрешили поселиться в тюрьме, их роль в жизни сообщества стала ещё заметнее. Позже у семей рождались дети, и заботились о них не только родители, но и все вокруг. У Давыдовых было семеро детей, у Анненковых — шестеро, у Трубецких — девять; пятеро из детей Трубецких умерли маленькими. Годы ссылки тянулись один за другим. Волконская вспоминала, что поначалу ждала возвращения через пять лет, затем надеялась на десять, а после — на пятнадцать. Когда миновала четверть века, она уже не верила в скорое завершение изгнания и просила Бога только об одном: чтобы дети смогли выбраться из Сибири. Петербург и Москва казались всё более недостижимыми. Даже смерть мужа не давала права вернуться: вдове Юшневского отказали в 1844 году, Ентальцевой — в 1845-м. Тем временем Сибирь принимала новых ссыльных. Через двадцать пять лет после восстания туда отправили петрашевцев, в том числе Фёдора Достоевского. Декабристы добились возможности увидеться с