У меня есть вопрос, который я уже никогда не задам. Не какой-то там эдакий вопрос. Впол...
У меня есть вопрос, который я уже никогда не задам. Не какой-то там эдакий вопрос. Вполне обычный человеческий. Вроде тех, что задают за чаем, когда никто никуда не спешит. Я носил его в себе годами. Знаете, есть такое дурное чувство, когда чего-то не понимаешь, хочется спросить, но боязно быть не так понятым? Крутил я этот вопрос в голове и там же и оставлял. Не потому, что боялся ответа. Просто каждый раз казалось, что момент не тот. То одно, то другое. Вопрос никуда не денется, и человек, которому он адресован, никуда не денется. Частично последняя мысль была верной. Наполовину верной. Вопрос действительно никуда не делся. Он до сих пор со мной. Только вот теперь это вопрос без адресата. Это такая грустная штука, с этим «успею». Родители в нашей голове записаны в категорию вечного присутствия. Они были до нас, они были всегда, они фон, на котором происходит наша жизнь. Мозг, по всему, не умеет представить жизнь без этого фона. Сколько лет вы неосознанно уверены, что родители будут всегда? Я был уверен ровно до тех пор, когда это перестало быть правдой. Наверное, поэтому дети так куцо звонят родителям. Знаете, дежурный набор: как ты, как давление, что врач сказал, у нас все хорошо, целую. Пять-десять минут раз в неделю, между делами, по дороге. И это тоже любовь, разумеется. Но серьезные вопросы в таких разговорах не уместны, они в него не помещаются. Им, таким вопросам, нужен повод и неспешный вечер. А неспешный вечер все не наступает, потому что у нас дела и перелеты, у нас дедлайны и факапы. Мы откладываем разговор. Годами. Потому что наш vis-à-vis «всегда на связи». Самое горькое произойдет позже, когда откладывать станет незачем. Причем можно же быть очень правильным ребенком. Так сказать, платить по счетам. Помогать можно, приезжать регулярно. Слово «долг» зачастую понимается как список обязательств: деньги, забота, внимание, присутствие. И если по этому списку стоят все галочки, и нет просрочек, то вроде как долг отдается. Ан нет. Настоящий долг он не про «отдать». Он может быть про «взять». Успеть взять то, что тебе хотели передать: истории, которых больше никто не расскажет, ответы на вопросы, которые никто другой не знает, правду человека о самом себе. Этот долг важно закрыть. Чтобы не прервалась связь. Чтобы не наступил момент, когда закрыть его вовсе нельзя. Чтобы потом не пытаться угадывать ответ из обрывков, из чужих воспоминаний, из старых фотографий. Конечно, тогда соберется некоторая версия. Складная, правдоподобная, удобная. Только это будет версия. Не ответ. Знаете, до каких вопросов мы дозреваем слишком поздно? Не «как дела», а «как ты тогда это выдержал». Как ты решился уехать? Чего ты боялся, когда я родился? О чем ты жалеешь? Кем ты хотел быть до того, как стал моим родителем? Это же вопросы про себя самого, маленького: каким я был до того возраста, с которого себя помню? Это знание хранится только у родителей. Жаль, что эти вопросы не приходят в двадцать пять. В этом возрасте как-то вообще не принято смотреть по сторонам, весь фокус на себе, любимом. Да и чтобы спросить человека о его жизни, нужно самому прожить достаточно. И чтобы понять цену таких вопросов от своих детей. Проще говоря, надо набить те же шишки и однажды поймать себя на том, что тебе сейчас столько же, сколько было им тогда. В этом и есть наш конструктивный дефект: мы созреваем до вопросов медленнее, чем закрывается окно, в котором их можно задать. Думаю, это устройство жизни. Но от понимания такого устройства легче не становится. Знание причин вообще редко утешает. У большинства из нас это окно еще открыто. У многих из нас еще есть роскошь, которую вы, возможно, не замечаете. Рядом с вами живой человек, который помнит то, чего не помнит больше никто на свете. И он, поверьте, ждет, что вам это будет интересно. Что вы найдете время и повод их задать. Я хотел вам сегодня сказать, что вопросы не стареют. Никогда. Стареют лишь те, кто может на них ответить.