— Беги от моего сына, — прохрипела свекровь. В тот же день я подала на развод
— Беги от моего сына, — прохрипела свекровь. В тот же день я подала на развод Звонок. — 03:14 ГКБ №73. Реанимация. Телефон завибрировал на тумбочке. Чашка с недопитой водой слетела на пол. Вода растеклась по ламинату. Я вздрогнула. Взяла трубку. — Екатерина Николаевна? — скрипнул женский голос. — Да. — Приезжайте. Тамаре Ильиничне совсем плохо. Просит вас. Дыхание перехватило. Свекровь? Меня? Двадцать лет мы терпели друг друга. Двадцать лет она называла меня исключительно Катькой. Я для нее была прислугой. И вдруг — зовет. — Слава спит, — сказала я зачем-то. — Ей не сын нужен. Ей вы нужны. Срочно. Трубка замолчала. Я пнула осколки чашки. Натянула джинсы. Схватила ключи. Слава мерно храпел на двуспальной кровати. Вячеслав. Мой муж. Идеальный сыночек своей властной матери. Я не стала его будить. Завела машину. Улицы спали. Февраль две тысячи двадцать шестого года. Холод пробирал до костей. В больнице пахло хлоркой и грязными тряпками. Лифт не работал. Я бежала на четвертый этаж. Медсестра кивнула на белую дверь. Я вошла. Тамара лежала под капельницей. Серая кожа. Впалые щеки. Томочка, как называли ее подруги, угасала на глазах. Ильинична повернула голову. Сухие губы дернулись. — Пришла, — прохрипела она. — Пришла. Славика позвать? — спросила я. — Не смей, — она закашлялась. — Сядь. Ближе. Я придвинула пластиковый стул. Стул скрипнул. — Я тебя ненавидела, Катька, — прямо сказала свекровь. — Я знаю, Тамара Ильинична. — Думала, ты простушка. Нищая. А ты просто дура. Я сжала пальцы. Даже сейчас. На смертном одре. Она продолжает кусать. — Зачем звали? — я встала. — Оскорблять? — Сядь! — крикнула она и тут же схватилась за грудь. Приборы запищали. — Дело есть. Последнее. Я опустилась обратно на стул. — Слушай внимательно, — зашептала Тамара. — Двадцать лет я его покрывала. Моего Славку. Славочку. Тряпку мою. — О чем вы? — О кредитах, Катя. О бабах его. Стена в палате казалась неестественно белой. Я смотрела на трещину…